– Если что надо – в своей кентовке, с кем хлеб-соль водишь, спроси. На тюрьме говорят: “Не верь, не бойся, не проси” – так и живи. Красное и голубое на себя не напяливай! Ментам не верь – их слово ссак собачьих не стоит! Хуже нет с ментами тёрки иметь! Они тебе такую лапшу на уши навесят! “Ты нам всё расскажи, всех сдай, а мы тебя на волю отпустим…” Ага, отпустят! И конфектов с шампаньолой в дорогу дадут! У них и так стукачей, как мух в Африке! Не бойся, Мазила! И в зонах жизнь идёт! К своим кавказским прибейся, они тебя в обиду не дадут. Но и ты должен что-нибудь полезное в общий котёл давать, да хоть приколистом быть: на тюрьме же делать нечего – только слушать друг друга. Вот пятёрик-шестёрик и пробежит…
И твёрдо повторил, что в камере главное – не браниться, никого никуда не посылать, держать себя и своё место чисто, вести себя ровно, – и тогда никто предъяв выкатывать не сможет! И если на воле о человеке судят по его поступкам, то в тюрьме – по его словам, они – главное, смысл. Всё понимается впрямую и всерьёз: если ты говоришь кому-то: “Иди на хуй!” – то тем самым ты утверждаешь, что этот человек петяра, парафин, жопочник, и если тот, кого ты послал, не мужеложник, то может такая ответка прилететь, что мама не горюй! Поэтому не следует ругаться, особенно матом, для вора мать – единственное святое. Думай – потом говори; а ещё лучше – молчи. Чем меньше о себе расскажешь, тем лучше. Но если сказал, то должен держать ответ за сказанное. Из-за слов в тюрьме опускают, тиранят, убивают, поэтому на строгаче тишина и покой, никто много не говорит – там опытные урки, знают, что бывает от неосторожного слова или даже взгляда…
– А тебе какой режим грозит? – спросил Кока, впитывая в себя спокойный голос Черняшки, отчего в нём зашевелились забытые силы. Вот человек – пять раз сидел, а жив и бодр! “Если он смог, почему я не смогу?”
– Мне что всунут? Как чалому рецидивисту – накрутят будь здоров, в усилок пошлют, а там шум, гам, выясниловки…
– А что это – усилок?
Черняшке доставляло удовольствие учить новичка. Есть три режима. Общий, общак, – для первоходок, он как пионерлагерь, всякая шелупонь сидит: стырил велик, подломил ларёк, отмудохал жену, по пьяни влез в сельпо или сбил на машине кого-то не до смерти. Усилок – усиленный режим, там могут кровавые стычки происходить, люди свою масть и крутизну показывают, за место под солнцем грызутся, в джокеры метят. Самый тихий и спокойный – это строгий режим, строгач. Там молодняка нет, всё больше солидняк, воры, важные кексы – все свою масть и место знают, поэтому ссор и свар мало, но если случаются, то может дойти до мокрухи.
– Есть ещё особый, крытка, ПКТ – помещение камерного типа, но это тебе не грозит, там чалятся всякие отпетые маньячины и садюги, которых даже в зону пускать опасно, только в глухой камере, как диких зверей в клетках, держать – без прогулок, свиданий, передач… Мне что грозит? Строгач, наверно, как рецидивисту, смотря как карта ляжет на суде. Тебе – точно усилок. У тебя статья тяжёлая, до десяти, за это в общаке не оставят. Режим – довесок к приговору… Не думаю, что строгача втемяшат… Первая ходка, сам не блатной, не приблатнённый, типа студент, хотя хер знает, как у них в бошках шарики повернутся?..
Кока сник – значит, его в самый беспокойный и драчливый режим, в усилок, определят!.. Он выпал из разговора: губы говорили что-то, а мысли метались, как пленные птицы в зоопарке под решётками. И не было исхода.
Несколько раз он в отчаянии кричал: “Нукри, ака хар? Сада хар?” – но в ответ получал стук ключа о дверь и недовольные окрики Семёныча: “Я тебе похрюкаю, пёс! Замолкни! Покой не беспокой, япона мать!”
Или начинал возмущаться:
– За что меня вообще сажать? Кому какое дело, что я курю? Вы вино пьёте из винограда, я дурь курю из конопли – в чём разница? За что? В Амстердаме гашиш в магазинах продаётся! Вся Европа курит!
– Ты чего, был в Амстердаме? – заворожённо спрашивал щипач.
– Не раз. Там есть будочки, где можно купить траву и гашиш. – Но Черняшка не верил, что такой рай может существовать на земле, а Кока качал головой:
– Может. И я там жил. И на хрен я назад попёрся? Сидел бы сейчас в Амстере, чай пил с кентами! Дурак, болван, дубина!
А Черняшка мечтательно протянул:
– Сейчас буду знать, куда свалить, когда козырные бабки подниму! В Амстердам! – И Кока подумал с горечью: “А я? Своими ногами из рая в ад припёрся, здрасьте, вот он я, баран, вяжите меня!”
…После еды лежали в послеобеденной дрёме. Черняшка опять попросил:
– Расскажи ещё про Амстердам. Правда, там биксы продажные открыто сидят в трусах и лифчиках?
Кока через силу ответил:
– Сидят. Дашь четвертак или полтинник – и работай!
– Ну, дела! Вот люди живут! Трава – пожалуйста, биксы – нате вам! А у нас друг друга бомбят из танков! Народ обнищал, в сумках и лопатниках – вошь на аркане. Порядок нужен, чтоб фраера на работу в давках ехали, а лопатники и дурки[174] у них полны баблом были, а не как сейчас – голяк! Ещё и карточки какие-то появились, хрен знает, что с ними делать, я их выбрасываю…
