Ли Цзяци проводила его глазами до двери и снова повернулась к Ли Цзишэну.
– Гвоздь, ты помнишь тот гвоздь? – спросила она.
Человек на кровати смотрел на нее так, будто некая сила тянет его обратно в загробный мир. Двери этого мира вот-вот закроются. Закроются навсегда. Она мягко погладила его по лбу:
– Ты чувствуешь за собой вину?
Взгляд Ли Цзишэна проходил сквозь нее, растворяясь где-то в нездешней дали.
– Выключи свет, слишком ярко, – попросил он.
Ли Цзяци подошла к стене, коснулась выключателя, но нажимать не стала. Свет и так не горел. В темноте она услышала, как человек на кровати вздохнул. Хотела вернуться к нему, но на полпути остановилась и замерла. Она слушала. Так тихо – и в доме, и за окном. Стены исчезли, комната казалась необъятной. Ли Цзяци опустилась на корточки перед кроватью и уронила голову на постель. Лбом сквозь одеяло она почувствовала очертания его руки. Выпирающие кости, в которых еще таится нерастраченная сила.
Ли Цзяци встала. На экране телевизора появилась грязная деревенская дорога, рисовое поле, на краю поля стоит собака.
ЛИ ЦЗИШЭН РОДИЛСЯ В ОДНОЙ ИЗ КРЕСТЬЯНСКИХ СЕМЕЙ ЭТОЙ ДЕРЕВНИ В 1921 ГОДУ. КОГДА ОН ПОЯВИЛСЯ НА СВЕТ, ЕГО МАТЬ УЖЕ ТРИ МЕСЯЦА БЫЛА ВДОВОЙ, МЕСТНЫЕ ПОМНЯТ, ЧТО ОНА НОСИЛА ФАМИЛИЮ ЛЯН.
Собака взглянула в объектив и потрусила дальше. Казалось, дряхлые дома на черно-белой пленке так и застыли в 1921 году. Ли Цзяци подумала, что за кадром сейчас наверняка звучит крик новорожденного. В могильной тишине комнаты она снова услышала вздох, но это всего лишь ветер прошуршал занавесками на окне.
Она вышла в коридор и увидела там Чэн Гуна, в правой руке он держал незажженную сигарету.
– Все кончено, – сказала Ли Цзяци.
Чэн Гун молча закурил.
– Надо будет позвонить Пэйсюань. Ей все-таки следует приехать, – сказала Ли Цзяци.
– Да. Похороны будут достойные. – Чэн Гун не сводил глаз с сигаретного огонька.
– Пойду закрою окно, – сказала Ли Цзяци.
Вернулась в коридор, прикрыла дверь. Они спустились на первый этаж. Чэн Гун остановился и оглядел пустой зал:
– Здесь они и устраивали бальные танцы?
– Ага.
– Учительница музыки любила сидеть у восточного окна, под боковым светом софита она казалась сошедшей с картины Рембрандта. Скорее всего, она и сама это знала, иначе бы не садилась всегда на одно и то же место.
– Мальчики находили ее очень красивой.
– А девочки?
– Обычной.
– Потом она заболела раком пищевода. В конце я хотел ее навестить, но она никого к себе не пускала.
– Не хотела так прощаться.
– Нет, я думаю, прощанием был каждый вечер, когда мы любовались ею при свете софита в танцевальном зале.
– Все кончено, – сказала Ли Цзяци. – Я ведь уже говорила?
– Да.
Они подошли к входной двери, Ли Цзяци взяла зонтик.
– Тебе вовсе не обязательно меня провожать, – сказал Чэн Гун.
– Хочу немного проветриться, засиделась дома.
За ночь нанесло сугробы, ноги проваливались по щиколотку. Впереди раскинулась безбрежная белая гладь.
– Я подумала, ты можешь какое-то время прятаться в белом особнячке. Никто не догадается, что ты здесь, – сказала Ли Цзяци.
– А ты, какие у тебя планы? Здесь и поселишься?
– Не знаю. Вероятно, уеду, когда все закончится.
– Куда поедешь?
– На юг. – Она улыбнулась: – Туда, где жарко. Ведь ты говорил, там можно ни о чем не думать?
– Точно.
– Ну вот.
Они дошли до перекрестка.
– Хочешь, бросим монетку? – Ли Цзяци достала из кармана монету в пять цзяо и протянула ее Чэн Гуну: – Цифра – едешь на вокзал, цветок[88] – остаешься в белом особнячке, я буду носить тебе еду. Я умею готовить жареный рис с яйцом.
– А что насчет лапши?
– С лапшой не получится. Я ее не люблю.
– Посмотри рецепт с фаршем и сладким соусом, очень просто.
– Согласен? Тогда бросай.
Чэн Гун повертел монетку в руке и подбросил в воздух. Она беззвучно упала в снег. Ли Цзяци и Чэн Гун переглянулись. Издалека к ним бежала красная фигурка. Ближе и ближе – это была Шаша. Подбежала к Чэн Гуну, остановилась.
– Ты меня будил? Я спала слишком крепко? – И перескочила взглядом на Ли Цзяци, как будто только что ее заметила. – Ли Цзяци? Ты – Ли Цзяци? – Она растерянно оглядела ее, а потом улыбнулась. – Я так и знала, что ты вернешься.
Шаша вытащила из сумки две банки с печеньем и сунула их Чэн Гуну, отряхнула снег с его пальто, застегнула молнию на сумке, забросила ее на плечо и пошла обратно.
Чэн Гун окликнул ее, вытащил из кармана рецепт:
– Говорят, помогает от астмы, попробуй.
– По-моему, я уже излечилась. – Шаша улыбнулась, махнула им и зашагала дальше.
Чэн Гун повернулся к монетке, но ее было уже не разглядеть, засыпало свежим снегом. Они с Ли Цзяци стояли на месте, прислушиваясь к звукам вдалеке. Звуки начинающегося утра: шум двигателя, собачий лай, веселый детский смех. Чэн Гун уловил в воздухе аромат жареного фарша – густой сладкий соус булькает в котелке, подожди немного, и еще немного, а теперь можно снять лапшу с огня, смешать с огуречной соломкой и выложить в белую, почти прозрачную пиалу.
