«Слушая говор колес непрестанный»… «Слушая говор колес»… «Давай встряхнись»… «Поднимись на новый уровень взаимоотношений»… «Выносливость действительно имеет значение»… «Движение в радость»…
Кто придумал эту чушь! Шевелиться было больно, любое движение вызывало в голове новые ослепляющие вспышки пожара. Оставалось только лежать, глядя задумчиво в небо широкое…
Стемнело. Широкое небо заволокло тучами. Пожар в голове понемногу стихал, но нестерпимо заныло сердце, в душе росло гнетущее чувство тревоги от ощущения потери чего-то важного, глобального. Оно росло, как снежная лавина, как океанская волна во время цунами, накрывало с головой, душило. Хотелось встать, но никак не получалось. Хотелось вспомнить - но адов огонь выжег мозг и превратил память в угли и золу. От беспомощности, от осознания утраты себя, своего прошлого из глаз к вискам потекли мокрые теплые дорожки. Обзор широкого неба загородила смешная конопатая мордашка - то ли мальчишки, то ли девчонки лет девяти-десяти.
- Тетя, ты чего у путев валяешься? Пьяная, что ль?
- Eletto! Devi farlo in ogni caso!.. Devi farlo in ogni caso!.. Eletto! - вырвался хрип из груди, и стало совсем страшно. С языка помимо воли слетали чужеземные слова, смысл которых был непонятен! Что за ерунда? Что происходит?
- Мама!!! Мама!!! - заголосил, как иерихонская труба, то ли мальчишка, то ли девчонка. - Здесь тетя-монашка валяется! Она, наверное, из поезда упала!
Тетя? Монашка? Упала с поезда! Тетя-монашка. Монашка-тетя! МОНАШКА! Вот оно, значит, как. Вот оно как бывает! Жизнь меняет вкус - из мяты в арбуз! Крик ужаса, готовый сорваться с губ, остановили звуки приближающихся шагов и недовольный женский голос:
- Опять ты фантазируешь, болтушка! А ну домой!
- Ну правда! Не вру я! Тут мама римская в кустах. Не пьяная, я проверила.
- Сейчас я тебе уши-то откручу. Будет тебе и папа римский, и мама. Это ж надо такое сочинить! Мама римская!
«Конопушка» заверещала во все горло, видно, ее мать исполнила свое обещание. Верещание смолкло, послышались обиженное сопение, всхлипывания и шепот.
Над лицом склонилась крепкая женщина в фуражке и оранжевой куртке, вероятно работница железной дороги.
- Мать честная! Не обманула, болтушка. Ни хрена се… Прости, господи, душу мою грешную! Что ж это деется? Батюшки-светы! - воскликнула женщина и размашисто перекрестилась. - Что случилось? Вам плохо?
- Eletto! Devi farlo in ogni caso! Eletto!
- О как! - ошалела железнодорожница.
- Eletto! Devi farlo in ogni caso! Devi farlo… А-а-а-а-а!!! - крик разнесся над лесом эхом. Очередная попытка встать успехом не увенчалась, в глазах потемнело.
- Тихо, тихо! - забеспокоилась женщина. - Поняла я все, поняла. Успокойтесь, матушка. В смысле, сестра. Господи ты боже мой! Лежите, не вставайте.
- Eletto! Devi farlo in ogni caso! Devi farlo… - еще одна попытка подняться - и вновь безуспешная.
- О, нет! Не понимает ни хрена. Щас, как же это? Май нейм из Василиса. А лайк Ландон. Велком ту Совьет Юнион. Блин, не то че-то леплю. А! Слип вел. Би хеппи. Донт вори! Короче, лежите! Донт стенд, блин!!! Может статься, у вас перелом позвонков. - Василиса театрально похлопала себя по спине и изобразила на лице гримасу боли. - Или сотрясение. Секир башка - андерстенд? - Железнодорожница ребром ладони провела по своему горлу, высунула язык и выкатила глаза.
- Она, мам, по-английски не понимает. На другом языке говорит, уж я-то знаю, - прыснула со смеха девчушка. - Римка она, видать. Значит, по-римски ей надо все втолковывать.
- По-римски! Я тебе что - Цезарь?!
- При чем тут салат, мам? - в очередной раз хихикнула девочка.
- Дура ты, Настена, - без злобы выругалась женщина и улыбнулась. - Цезарь - это римский царь такой был. А салат уже в его честь обозвали.
- Как торт «Наполеон»? Да, мам?
- Да, как торт. Все, хватит болтать! Давай живо за Кузьмой дуй! Ливень скоро начнется. Надобно ее в дом снести. Мне одной не управиться.
Настя пулей метнулась выполнять поручение.
- Покрывало лоскутное с постели захвати! - закричала ей вслед Василиса.
Начался дождь, зашуршали капли по траве и листве, вдалеке послышался раскат грома. Женщина выругалась, глядя на небо, стянула с себя форменную курточку, но вновь надела ее, услышав стремительно приближающийся голос своей дочки.
- Сюда, дядя Кузя! Быстрее! Гроза идет! Ща как бабахнет! Боюся я! Ой, как боюся шибко! - орала Настена, ломая по ходу движения ветки деревьев и кустов. Добежав до места, Настя поскользнулась и кубарем свалилась на землю.
- Непутевая! - пожурила ее мать, рывком поставила дочку на ноги, отряхнула. - Покрывало где?
Ответить Настя не успела.
- Васька! Куды заначку заныкала! Сознавайся, курва! Порешу! - пошатываясь, из-за деревьев выпал по-боевому настроенный худощавый мужичонка в ватнике, с разноцветным кульком в руках.
Резко запахло чесноком и перегаром.
- Опять надрался, козлодой! - устало вздохнула Василиса. - Да что же это за жизнь такая! Щас я тебе такую заначку устрою!
