Подобно тому как часы под палубой вновь приходили в движение, если потянуть за якорную цепочку, так и Кокс каждый день просыпался к лучшей жизни, только когда мысль об Абигайл и Фэй касалась его, наполняла — и заставляла машинально продолжать работу над замыслом, планом, императорским заказом, час за часом ходить, дышать, говорить, молчать...
Но каждый раз все в нем опять останавливалось, когда неутолимая тоска по любимым повергала его в состояние пустой печали, в котором он не мог ни думать, ни вспоминать, а лишь, измучившись, с трудом засыпать, чтобы равно оцепененному и гонимому путаными снами отправиться на тщетные поиски обиталищ своей тоски.
Только пробуждение и первая мысль о лице, о глазах, о смехе или слезах Абигайл заставляли его запускать свои часы, брать двумя пальцами крошечный блестящий якорь, тянуть за цепочку, пока она не натягивалась, и глубоким вздохом наполнять паруса джонки.
Тогда оба механизма опять работали одновременно, не синхронно, но в связующем их промежутке времени. И, наверно, механизм Абигайл, движимый сквозняком или человеческим дыханием, будет и дальше вращаться на временной оси, опирающейся на любовь, даже когда собственный его механизм под палубой уже незаметно остановится.
Наконец-то Кокс был наедине с игрушкой Абигайл и мог для каждого звука, каждой краски и силы света своих мыслей о ней подобрать пружинку, шестеренку, брильянт или рубин. Китайский император заказал часы и в избытке вещей, окружавших его, наверно, забыл о них, еще не удостоив ни единого взгляда, и тем самым вернул их в руки мастера. И Кокс превратил то, что возникло благодаря императорскому капризу и возможностям едва ли не беспредельного богатства, в блестящее суденышко своих воспоминаний, которое вечер за вечером исчезало под шелковым покровом, оттого что Владетель и Властитель Всего не предъявлял на него притязаний.
Товарищам Кокс, выходивший из-за своей ширмы, впервые за долгое время казался довольным, порой даже веселым, каким они видели его редко. Джонка, как и они тоже поняли, явно уплыла из поля зрения императора, которому по причине многих кровавых следов, оставленных тут и там его правлением, куда важнее стали часы для обреченных смерти и для конца человеческой жизни, нежели для ее детского начала.
С какой стати государю, которому поклоняются как бессмертному, интересоваться этим началом, коль скоро его власть врастала корнями в поля сражений, в эшафоты и вообще туда, где значение имел лишь конец и где утекали кровь и жизнь подданных, покорных и непокорных?
Император осыпал английских гостей белым золотом, платиной и червонным золотом, серебром, брильянтами и рубинами и прочим материалом, какой им только требовался, а они, покамест непривычные к такому изобилию, решили, что сей поток драгоценностей обязывает их, не щадя сил, трудиться над выполнением высочайшего желания. При этом они, пожалуй, упустили из виду, что владеющий всем может попросту забыть и самое драгоценное и даже не заметит нехватки, более того, порой он забывает и время, которое и для бессмертного уходит безвозвратно.
Когда дни потеплели, а в полуденные часы порой даже стали жаркими и пыльными, Кокс прервал работу над спрятанным внутри джонки вторым часовым механизмом — он и от товарищей ее скрывал — и занялся фрахтом, содержимым бочонков, ящиков и сундуков, чьи крышки открывались и закрывались с помощью тонких, как волос, пружинок, выпуская крохотных сказочных зверей и демонов и тем указывая часы и дни.
Грозных призраков и демонов он заменил эльфами и феями, вырезал их из листового серебра, припаял к хрупким плечикам крылья, ореолы из кованого белого золота и устроил так, чтобы созвездия из синих сапфиров кружили вокруг вершины главной мачты, точно вокруг небесного полюса, добавив тем самым к механике детского бега времени движение звезд. Ведь когда Абигайл скучала, в конечном счете останавливалось не только время, но и бег звезд, солнце как бы пригвождалось к небесному своду, а луна примерзала к черноте ночи.
Зная, что огненные часы находятся в умелых руках товарищей, он мог теперь в строжайшем секрете, укрытый ширмой даже от глаз Цзяна, обращаться к Абигайл. Каждый ветерок, каждый вздох, попавший в паруса джонки, приведший в движение и звучание ее механизм, был игрой, которая дарила счастье его потерянной за пределом времени и пространства дочке или хотя бы смешила ее.
Порой Кокс будто наяву слышал ее смех, когда парус надувался от его дыхания, слышал то, что, казалось, умолкло навеки, и в такие мгновения был так переполнен задумчиво-мечтательной радостью, что товарищи слышали, как он смеется в своем нарисованном бамбуковом лесу. Но в разговоры с товарищами мастер вступал все реже. Мерлин и тот уже терял счет дням, когда Кокс говорил ему хоть одно слово, кроме тех, что касались технических вопросов и указаний по постройке огненных часов.
