А теперь представьте себе, как такой толстенький мальчик-сластена уезжает с мамой в эвакуацию, в голодную и холодную Сибирь, целый год ест один раз в день кусок хлеба с молоком, иногда картофельные, жаренные без масла деруны из мерзлой картошки, и вдруг этому мальчику привозят из города самую настоящую, целую конфету (и в придачу – совсем забыл сказать – настоящие кожаные ботинки на лето)!
Представляете, какой это был праздник и как быстро я эту конфету слопал!
А моя сестренка Белла попробовала конфету и… выплюнула. Потому что конфета была сладкая, а она сроду ничего сладкого не ела.
И тут моя мама заплакала. Она смотрела, как ее дочка не ест конфету, потому что не знает, что такое сладкое, не знает, что в мире бывает какая-нибудь другая еда, кроме молока с хлебом, – мама смотрела на это и плакала.
А я, конечно, съел эту вторую конфету, которую Белка выплюнула.
А утром, когда мама ушла на работу, я надел новенькие ботинки, хотя мама сказала, что эти ботинки на лето. Но я не мог удержаться и надел новенькие ботинки – черные, со шнурочками! Я завязал эти шнурочки и пошел гулять по улице, по морозу и снегу – хвастаться перед ребятами. В снегу я промочил эти ботинки насквозь, вернулся домой и поставил их сушиться на печку «буржуйку», чтоб мама не заметила, что я в них гулял. И, конечно, ботинки сморщились, скукожились.
Но мама меня не ругала. У меня была золотая мама, она меня очень любила.
В 2010 году, в газете «МК» я опубликовал большую статью под названием «Русское кино – в сплошном прокате». В этой статье я написал, что новое поколение российских кинозрителей никогда не видело «Летят журавли», «Чистое небо», «Андрей Рублев», «Баллада о солдате», «Живет такой парень» и другие истинно русские фильмы. Кинопрокат приучил их к голливудским стрелялкам, ужастикам и смешилкам, и поэтому теперь они отплевываются от настоящих русских фильмов, как моя сестра – от конфеты.
И что вы думаете?
В Интернете состоялось бурное обсуждение – но не по сути этой статьи, нет. А только одного абзаца, в котором я рассказал, как моя тетя Люба каждый день приносила мне с работы конфету или шоколадку. Читатели «МК» – ну, те, которые неравнодушны к «пятому пункту» – единодушно заклеймили ее воровкой, а меня – за то, что я даже не осудил ее за воровство конфет с кондитерской фабрики. Честное слово – в десятках, если не в сотне отзывов на статью, даже не упоминая смысла статьи, только обливали грязью мою любимую тетю Любу.
Меня это поразило. Сгоряча я даже хотел написать им что-нибудь в ответ. Но потом вспомнил совет Александра Сергеевича насчет «хвалу и клевету приемли равнодушно».
Но какие-то сомнения все-таки терзали мою совесть, и я позвонил тете Любе. Тогда, в 2010-м, она еще была жива, ей было 93 года. И после разговора с ней я мог сказать читателям «Московского комсомольца»:
– Дорогие мои честные, щедрые и высокодуховные комсомольцы! Я понимаю, что антисемитизм тлеет в ваших горячих сердцах, как огонь в шатурских болотах. Но по поводу моей тети Любы расслабьтесь! Оказывается, до войны на Бакинской кондитерской фабрике было простое правило: ежедневно десять процентов сверхплановой продукции выдавали сотрудникам в качестве премиальных.
Но я им этого не сказал, поленился.
Арестованного папу продержали в госпитале пару месяцев или даже больше – всё проверяли, видит он правым глазом или не видит. Какие только проверки ему не устраивали, думая, что он симулянт! Но если человек одним глазом ничего не видит, то, конечно, посылать его на фронт нельзя – он же не мог из винтовки прицелиться. Зато его можно было послать на какие-то тыловые работы, что-то копать или строить. И по этой причине я своего папу всю войну не видел и совершенно забыл.
В сорок пятом, когда война заканчивалась, мы с мамой поехали из Сибири обратно в Баку, к дедушке. А папа почему-то поехал на Украину, в Полтаву. Мама сказала, что его назначили директором полтавских курсов бухгалтеров и счетоводов. Но я думаю, что это только половина правды, я думаю, что у папы с мамой был какой-то конфликт, из-за которого они разъехались тогда в разные стороны.
На обратной дороге никаких приключений не случилось, но я уже был большой мальчик, мне шел шестой год, и я многое запомнил – вагоны-теплушки, нервотрепные пересадки с поезда на поезд, забитые мешочниками вокзалы, на перронах бачки с надписью «Кипяток» и с металлической кружкой, прикованной на цепочке, американский белый хлеб – такие замороженные желтые булки, которые от тепла разбухали и превращались во вкуснючие буханки…
