Небо меняло цвет каждую секунду, сверкнули в нем крупные звезды, сумрак сгустился в степи, появились из сумрака всадники, наверное, пастухи, а, нет, не пастухи – они миновали табун, подъехали к одной из крайних юрт и спешились, и один из них сразу стал похож на великана. Вера поняла, почему пришло ей в голову такое сказочное сравнение: все, кого она до сих пор видела здесь, были приземисты, как и здешние лошади, а этот был выше остальных, казалось, на две головы. Великан остановился, словно вглядываясь в Веру, потом что-то сказал спутнику, отдал ему повод своего коня и пошел к ней. Он был уже совсем близко, отблески закатной зари освещали его лицо, а глаза оставались притененными. Вера смотрела в них, не в силах отвести взгляд. А в то мгновение, когда луч его взгляда с неотразимой силой устремился ей навстречу, это уже и невозможно было сделать.
– Вера… – проговорил он.
И дальше еще что-то, она не поняла, но не потому что разом забыла английский, а потому что все забыла разом. Все бывшее исчезло, сделалось ненужным, как, когда она слушала горловое пение, исчезло все привычное и прежнее, воплощаемое в мелодии, заменилось чем-то неведомым и единственно возможным.
– Вера! – повторил Свен.
Глаза его сверкнули, как звезды в небесной тени.
Она молчала. Не было слов, которые могли бы выразить, что она чувствует, а петь горлом Вера не умела.
Но по крайней мере смысл слов, которые произносит Свен, наконец стал проясняться для нее.
– Как ты оказалась здесь? – спросил он.
– Приехала с моими учениками.
А свои слова выговорились легко. Строй английской речи прояснил сознание.
– Ты стала учительницей?
– Да. Фортепиано.
– Я помню.
– Я тоже.
Это правда. Она помнит все так, будто время оказалось какой-то несуществующей субстанцией. Время. Девять лет. Зачем прошла без него треть ее жизни?..
Она не думала о нем, ей казалось, она давно его забыла. Но теперь этот вопрос – зачем прошли без него годы? – вонзился Вере не в сознание даже, а прямо в сердце. Ужас охватил ее. Все восполнимо, но время, время! Его, бессмысленно прошедшее, не восполнить ничем.
– А ты что делаешь в Монголии? – спросила она.
Надо же что-то говорить. Несмотря даже на то, что и любые слова кажутся бессмысленными тоже.
– Снимаю фильм.
– О Монголии?
– О Западе и Востоке.
– И с места они не сойдут?
Она улыбнулась. Отзвук стихов принес ей облегчение.
– В общем, да, – кивнул он. – Киплинг прав. Но есть места, где они сходились.
– В Монголии? – Вера удивилась, но сразу вспомнила: – А, да. Здесь был французский путешественник. Рубрук.
– Ты знаешь про Рубрука? – Теперь удивился Свен. – Хотя ты знаешь многие неожиданные вещи. Я помню.
Из этой его фразы она расслышала только «я помню». Все остальное прошло фоном.
– Есть поэма про Рубрука в Монголии, – сказала Вера. – Я ее читала, поэтому знаю. Твой фильм будет о нем?
– Скорее о трагедии столкновения. Или о счастье соединения, может быть.
Его по-прежнему волнует то, что напряженно, остро, нервно. Невозможно предполагать это, глядя в его глаза, в тень их серьезности. Но это так, и тогда это было так, и, наверное, будет всегда.
Он не изменился совсем, совершенно. Вера вздрогнула, поняв, что это относится не только к тому, что он снимает в кино, но и к его правде, прямоте и ясности, к тому большому, главному, что ей открылось в нем когда-то и что она с пугающей неизменностью почувствовала теперь снова.
Думать, изменилась ли она сама, было ей страшно, и неизвестно, в каком случае этот страх оказался бы сильнее – если бы она поняла, что изменилась или что осталась прежней.
– Мы можем поговорить с тобой? – спросил Свен.
– Меня сейчас начнут искать.
– Твои ученики?
– Нет. Другие.
Она попыталась найти английское слово, чтобы объяснить, кто будет ее искать, но поняла, что не находит его и по-русски. Хозяева? Да, это было бы честным ответом.
Стыд и гнев охватили ее.
– Думаю, я найду способ их предупредить. Чтобы они тебя не искали, – сказал Свен. – Мне очень хотелось бы поговорить с тобой, Вера.
Его голос дрогнул. Ее стыд и гнев разом развеялись от одной лишь перемены тембра его голоса. Это было большей загадкой, чем горловое пение.
– Мне тоже, Свен, – сказала она.
– Пойдем?
Вера не поняла, куда здесь можно уйти: степь была видна во все стороны, и чтобы скрыться из виду, очень долго надо было бы идти, наверное.
– Мы поедем, – словно расслышав ее мысли, объяснил Свен.
– На чем?
Она огляделась в поисках… Собственно чего? Машины, автобуса, велосипеда?
– На лошади, – ответил он.
– Я не умею, – испуганно проговорила Вера. – Я никогда не ездила на лошади, и… Я их боюсь!
– Мы поедем медленно. – Его голос звучал так, словно ничего необычного не было в таком способе передвижения. – Это недалеко, ты не устанешь к тому времени, когда нас уже не будет видно за холмами. Иначе нам придется не разговаривать, а только объяснять что-то посторонним людям, – добавил он.
Вере показалось, он извиняется за неудобство предлагаемой поездки. Она улыбнулась.
