– Пока да. – Фельгенхауэр вздохнула. – Я всю ночь отказывала солдатам в просьбах казнить её. Повезло, что она политзаключённая, иначе оправдания закончились бы уже несколько часов назад.
– Что с Ромолой?
– Она в соседней камере. Ты даже не представляешь, через что я прошла, чтобы Ширинов не заглянул к вам ночью.
Стейнер старался не думать о допросе Ромолы. Старался не представлять острые предметы, которыми пытал бы её Ширинов, добывая желаемые ответы.
– Погибший солдат станет теперь Огненным духом? – полюбопытствовал он.
Фельгенхауэр напряглась.
– Да. Как и Маттиас Жиров. Ведь это ты его убил?
– Я… – Юноша сглотнул, но не смог заставить себя ответить.
– Ты защищался, Стейнер. Зря Ширинов отправил их в кузницу. – Матриарх-Комиссар замолчала, и слова её повисли в ледяном воздухе камеры, затем она бросила взгляд в коридор.
– Не рассказывай никому об этом разговоре. Никому, понял?
Стейнер кивнул и повернулся к зарешёченному окну. Дракон всё ещё гневался на площади; огонь продолжал опалять поверхность статуи, подобно существу на амулете Кими.
– Меня казнят?
– Мне бы твоя казнь существенно облегчила жизнь, – призналась Фельгенхауэр. – Да и Ширинов был бы доволен. Но я найду тебе иное применение.
– Можно мне вернуться в кузницу к Тифу и Кими?
– Нет. Теперь ты будешь работать на меня, отвечать лично мне и прислуживать день и ночь.
Матриарх-Комиссар приблизилась. В кремово-малиновых одеждах она выглядела впечатляюще. И несмотря на весь этот хаос, глаза под маской выражали спокойствие.
– Идём. У тебя слишком много работы, чтобы тратить время на объяснения.
Хотя Матриарх-Комиссар Фельгенхауэр крайне зловеще объявила о наказании Стейнера, реальность оказалась не такой уж страшной. Его комната находилась недалеко от её покоев на шестом этаже Академии Воды. Кровать оказалась мягче любой перины, на которой ему доводилось спать; на окнах висели тёмные и плотные шторы, сохраняющие в спальне тепло. Грохот металла сменился ветром, завывающим меж зубчатых вершин. Внутри нового жилища стоял массивный комод с одеждой, тёплой и не забрызганной кровью, чему Стейнер был несказанно рад.
В нескольких шагах от очага, где потрескивали брёвна, доски пола покрывала толстая овчина. Хотя юноша решил, что это лучшее место, где он когда-либо жил, беспокойство не покидало его.
Фельгенхауэр не оставила ему времени на размышления. Она сразу поручила Стейнеру несколько дел, слишком разнящихся с работой в кузнице: вскипятить воду для купели; поменять постельное бельё; принести блюда из кухни; подмести и протереть пол в кабинете, приёмной и коридоре за её пределами. Он начистил ботинки и отнёс одежду в прачечную в чёрных холщовых мешках. Эти многочисленные задачи раскрыли ту правду, о которой он раньше не подозревал.
– Вы ужинаете в одиночестве? – спросил Стейнер новую начальницу, складывая тарелки на поднос, чтобы вернуть их на кухню.
Фельгенхауэр сидела за столом в окружении огромной кучи бумаг, свитков, перьев и чернильницы.
– Ужинаю. Завтракаю. Обедаю, – призналась она. – Зоркому не дозволено раскрывать лицо.
– Как вам, наверное, грустно, – произнёс Стейнер, не подумав о том, что он говорит и кому.
Кузнец скучал по выщербленному столу, ужинам с отцом и Хьелльрунн и вечерам в таверне с Вернером.
– Будешь всю ночь там стоять? – прикрикнула на него Фельгенхауэр с ноткой раздражения.
– Вы даже другим Зорким не открываете лицо? – спросил он, стараясь избавиться от тоски.
– Особенно Зорким и солдатам. С этого проблемы и начинаются.
– Например?
– Неважно. Отнеси тарелки. Мне нужно заняться письмами. Затем ступай в комнату и почитай книгу, которую я оставила для тебя на комоде.
– Я… Э-мм… не умею читать, – признался Стейнер, ощутив знакомый жар от смущения на щеках. – Слова, они…
Именно в этот момент взрослые сделали бы пренебрежительное замечание о его мозгах или уличили в лени и бездействии. И не только взрослые, но и некоторые дети, особенно грамотные. Ему уже довелось слышать все варианты предполагаемых изъянов.
– Вот оно что.
– Слова… Мне сложно на них сосредоточиться.
– Прискорбно. Знавала я человека с подобной проблемой.
– В самом деле?
– Да, она была выдающимся Иерархом. – С глубоким вздохом Фельгенхауэр поднялась из-за стола. – Я научу тебя.
– Чему? – удивился Стейнер.
– Сольскому. От тебя будет мало толка, если так и будешь говорить на северном языке. Возвращайся, когда закончишь с делами.
С тарелками в руках Стейнер спускался вниз по бесчисленным ступеням Академии Воды. Всякий раз, проходя мимо кухни, он надеялся увидеть Максима полускрытым вёдрами с картошкой или мешками с мукой или дровами. Ни один из послушников не глядел ему в глаза, а приветствия встречали молча. Никто не отвечал на вопросы о Максиме и Ромоле. Лишь только шёпот слышался за спиной:
