Подали лошадей. Отставив в сторону маленькие чашечки, они лениво сошли по лестнице. Маркиз помог забраться в седло вначале Клотильде, затем Анжеле. Опершись рукой о плечо Филиппа, чтобы не потерять равновесия, она поставила свою ступню ему на ладонь и сразу почувствовала, как напряглись мышцы, когда он поднимал ее. Эта сцена показалась ужасно интимной, и это ее раздражало. Торопливо сделав посыл кобыле, она рысцой поскакала впереди всех.
Они объехали дом, поскакав под тенистыми ветвями магнолий, где чернокожие садовники рыхлили землю; миновали стоявшую в стороне кухню. Дым повис в тяжелом теплом воздухе, и ароматный запах печеного хлеба неотступно следовал за ними.
Дорожка была посыпана песком, по обеим ее сторонам лежали побеленные известью булыжники. За ними земля была темной и сырой. Дорожка извивалась между двумя рядами хижин, построенных из кипарисовых бревен, которые тоже были побелены известью. Возле их дверей резвились чернокожие детишки, а внутри домов, в дверных проемах были видны темные фигуры, бесстрастно взиравшие на проезжающих всадников. Анжеле показалось, что Филипп с большим вниманием разглядывает этих малышей. Он молчал, но она заметила, что он думает о том, что ни у кого из них не было такой светлой кожи, как у Оюмы, и губы ее вновь плотно сжались от неприязни.
Миновав хижины рабов, они, повернув направо, проехали мимо сарая с соломенной крышей, где измельчали стебли тростника. Там они увидели громадный плоский камень и длинный деревянный шест.
— Когда мы начинаем перемалывать тростник, — объяснила Анжела Филиппу, — этот шест привязывается к ярму мула, и он совершает круг за кругом, вращая камень.
— Я видел подобные мельницы в Вест-Индии, — тихо произнес Филипп.
— Этот камень был доставлен морем из Санто-Доминго, — сообщила она.
— Грубо сработан, но, вероятно, весьма эффективен, — сказал он нехотя, не желая, вероятно, больше обсуждать эту тему.
Она сжала губы.
За сараем она показала ему котлы, в которых варился тростник, покуда он не превращался в густую сахаристую массу.
— Я выращиваю тростника чуть больше того, чем могу переработать, — объяснила Анжела. — У меня есть несколько небольших экспериментальных полей, на которых я пытаюсь вырастить такой сорт, который будет хорошо выкристаллизовываться в этом климате.
— Месье Боре, как и вы, пытается заставить выкристаллизовываться луизианский сахарный тростник, но без особых успехов, — заметил маркиз.
Анжела вспыхнула.
— Разве можно сравнивать мои результаты с попытками месье Боре экспериментировать, — сухо ответила она.
Но она все же заметила, что, несмотря на показной скептицизм Филиппа, на самом деле все это его заинтересовало. В его проворных глазах сквозило понимание, а по выражению его лица она поняла, что он выказывал ко всему далеко не случайный интерес. Постепенно Анжела овладела собой. Она уверенно держалась в седле, — хозяйка всего того, что представало перед их глазами. Здесь она себя чувствовала явно в своей тарелке. Такую жизнь она сама выбрала для себя, — следовать примеру отца, отказаться от обычной роли луизианской женщины как хозяйки в доме мужа и матери кучи детишек, хотя, конечно, она плохо представляла себе, сколько для этого требовалось принести в жертву.
Описывая методы управления плантациями, размах производимых экспериментов, она отчаянно увлекалась этой темой; ее обычный низкий голос начинал звенеть от охватившего ее воодушевления. Щеки ее краснели. За тростником простирались плантации индигофера.
— Это застарелое поле, — сказала Анжела, указав ему на него рукой. — Мы просто замучены борьбой с жучками-паразитами.
За полем индиго темная, прерывистая полоса зарослей указывала на границу болот, раскинувшихся возле Нового Орлеана. Деревья там настолько сплелись с вьющимися растениями, что солнце не проникало сюда и царил гнетущий полумрак. Но, подъехав поближе, они увидели, что время от времени на поверхности темных стоячих вод появлялись блики яркого света. Заслышав цокот копыт их лошадей, в небо взлетали крупные птицы. Захлопав своими могучими крыльями, они тут же исчезали во мгле. При их приближении черепахи и аллигаторы мгновенно ныряли вглубь, словно бы растворяясь в мутной воде.
Терпкий и тяжелый болотный воздух проникал в легкие, — этот "аромат" составляли прелые листья, острый запах сырости и противная вонь от разлагающихся моллюсков. На краю болота пятнадцать или двадцать обнаженных по пояс рабов, стоя в черной жиже, лениво рыли канаву. По их телам струились капли пота, а на солнце кожа блестела, словно смазанная жиром слоновая кость.
— Боже, ну и работенка! — процедил сквозь зубы Филипп. — Что они делают?
— Ирригационный канал для осушения болота.
Под медленный ритм песнопения они бросали жидкую грязь на обе стороны канавы, которая тут же заполнялась водой. Грязь медленно высыхала на солнце, превращаясь в полоски довольно твердой почвы вдоль берегов нового канала. Вдоль этой дамбы прогуливался надсмотрщик, здоровенный мулат-полукровка с коротко постриженной бородкой. Заметив их, он направился навстречу кавалькаде.
