– Каттея, разве в тебе гнездится зло? Колдуньи часто проверяют свое душевное состояние, свои побуждения – они знают, сколько ловушек подстерегает тех, кто протягивает руки к колдовству. Ты долго жила среди колдуний, и твое нежелание остаться с ними происходило не от зла в тебе, а оттого, что у тебя были другие, более прочные узы. А с тех пор, как ты покинула Эсткарп и оказалась в Эскоре, разве ты совершила или помышляла совершить какое-то зло?
Да слушала ли она меня? Она стояла, прикрыв лицо руками, но не прикасаясь к нему, словно боясь, что это уже не человеческая плоть.
– Нет, Каттея, в тебе нет зла, я никогда в это не поверю! А если так, то разве ты увидела сейчас свою внутреннюю сущность? Это только наваждение – те, кто обитает здесь, пользуются им на каждом шагу. Тебя заколдовали, как и меня.
– Но Динзиль… – мысленно начала она.
– Он в своей стихии, он стал с нею един. Он сказал мне, что ты перестанешь быть чудовищем, когда станешь частью этого мира и орудием в его руках. Ты этого хочешь, Каттея?
Она дрожала всем своим приземистым отвратительным телом. Лицо ее постепенно исчезало, теряя черты, и я увидел безобразную голову с пустыми глазницами, принадлежавшую чудовищной плакальщице.
– Я чудовище… я погибла…
– Ты обитаешь в оболочке, которую тебе здесь навязали. Есть силы, способные сделать прекрасное отвратительным, а отвратительное прекрасным.
Теперь она, кажется, слушала. Медленно потянулась ко мне ее мысль:
– Чего ты хочешь от меня? Зачем ты пришел мучить меня воспоминаниями?
– Пойдем со мной!
– Куда?
И правда, куда? Можно было снова пересечь пространство, населенное цветовыми вспышками, пройти через пролом в стене из драгоценных камней, миновать плачущее чудовище. А куда потом? Смогу ли я найти выход из Башни? Я не был в этом уверен, и Каттея, почувствовав мою неуверенность, ухватилась за нее:
– Пойти с тобой? Когда я спрашиваю куда, тебе нечего ответить. Что же мы, по-твоему, будем делать, брат? Бродить здесь, где повсюду таятся опасности, которых ты и вообразить себе не можешь? Не сомневайся, Динзиль начнет нас искать.
– Где он сейчас?
– Где он сейчас? – взвизгнула она, передразнивая меня. – Ты боишься, что он явится сюда?
Потом она вдруг смягчилась, и между нами снова прошел прежний поток тепла.
– Кемок!
– Да?
– Кемок, что случилось с нами, со мной? – Она говорила совсем как ребенок, сбитый с толку тем, что он видит и чувствует.
– Здешний мир чужд нам, Каттея, и стремится переделать нас по своему образу и подобию. Должен же быть какой-то выход отсюда… Ты не знаешь, где выход?
Голова, на которой почти исчезли черты ее лица, медленно повернулась, словно Каттея впервые огляделась вокруг.
– Я попала сюда…
– Как?
Я понимал, что нельзя слишком давить на нее, но если ей известна дверь Динзиля между мирами и это не та дверь, через которую проник я, тогда у нас была надежда спастись.
– По-моему… – Рука, которая еще была человеческой, неуверенно поднялась к голове. Каттея неуклюже повернулась к стене, завешенной гобеленом. – Вот здесь…
Она проковыляла к стене, взялась за край гобелена и приподняла его. В каменной поверхности горел пурпурно-красным светом какой-то знак. Я видел его впервые, хотя однажды встречал отдаленно похожий и теперь понял, что передо мной знак такой силы, какую я не осмелился бы вызвать.
Я почувствовал, что мысли моей сестры сжались в какое-то
Я оттащил Каттею от лужи. Впереди зияла разверзшаяся бездна – такая же, как в той, первой Башне, через которую я попал сюда.
– Дверь открыта. – К Каттее вернулась ее холодная самоуверенность. – Иди, Кемок! Ради всего, что когда-то нас связывало, – иди!
Я стоял, обхватив Каттею за плечи лапой, на которой был заколдованный Орсией шарф, другой лапой сжимая рукоять меча. Каттея не успела вырваться – увлекая ее за собой всем своим весом, я бросился вперед. Я не знал, действительно ли это дверь Динзиля, но это был единственный выход для нас обоих.
Мы падали… падали… Я отпустил Каттею. Мысль о том, что она со мной, я нес с собой в никуда.
Я очнулся оглушенный, чувствуя боль во всем теле. Я лежал ничком на холодном каменном полу. Приподняв голову, я огляделся. Здесь не было цветовых сполохов, я увидел мрачные каменные стены и подумал, что Динзиль каким-то образом снова заключил меня в темницу. Меч… где меч?
Слабый свет исходил от моей лапы… Лапы? Значит, мне не удалось выбраться из того мира. На меня навалилось безграничное отчаяние.
Но… Я с трудом приподнял голову повыше: лапа была в конце руки, человеческой руки! На руке возле локтя виднелся небольшой шрам, я помнил бой, в котором его получил.
