Прошло некоторое время, прежде чем старик поднялся. И когда он поднялся, мокрый, грязный, окровавленный, он был так жалок в своей растерзанности и покорном недоумении, что мужики не решились бить его и стояли молча.
Он еще раз проговорил каким-то могильным голосом:
— За што?
И пошел к своей хате, не обертываясь, не дошел, упал и пополз.
С этих пор старик совсем перестал выходить из своей хаты, а зимою и помер ни для кого не заметно. Открыли его смерть случайно, только потому, что его хата уж слишком стала напоминать надмогильный сугроб. Стали поговаривать, что и печь у него совсем не топится, давно не вьется дым из трубы. Никто не решился идти проведать его, пошли толпою под предводительством старосты и в обледенелой избе, с обледенелыми стенами, нашли на лавке обледенелого человека.
Долго тянулось расследование по поводу «смерти без покаяния», а обледенелый человек все лежал в своей ледяной избе, пока однажды не пришли понятые, сложили его в домовину и, в присутствии урядника, зарыли в углу погоста.
Между тем, несчастье за несчастьем обрушивались на деревню. Предыдущее лето было неурожайнее, — дожди погноили весь хлеб. Зиму деревня еще кое-как перебивалась, весной же начался голод. Надеялись на лето, но к лету началась небывалая засуха. С весны не было дождей.
Знойное солнце багровым шаром всходило каждое утро над истомленной землею, жгло, палило, сушило тощие всходы хлебов и трав. У крестьян опускались руки. Народ наполнял церкви по праздникам и жарко молился.
— Прогневили Господа, прогневили!
Со слезами, с причитаньями собирали понуровцы со всех долов иконы, шли в поля, нестройно пели молитвы, падали на землю, рыдали и звали:
— Господи! Пошли дождичка… Гос-поди!
Но все сожгло знойное солнце на нивах и покосах. Только кобылка там прыгала на просторе среди почернелой, обнаженной земли, да мышка полевая, голодная, тоскливо пищала. И стало мало-помалу создаваться среди понуровских крестьян мнение, что всю эту засуху «колдун наслал».
— Это он, ребята!
— Он… знамо. За то, что били его тогда… и долго земле не предавали.
— А намеднись и началась вся беда…
— Замучит он нас теперь!
— Это как есть…
— Теперь он покажет пауку!
— Что будем делать?
Халимоныч кричал больше всех.
— А намеднись пожалели его. Надо было его тогда же прекратить! А теперь уж он нам объяснит науку!
— Объяснит… всю!
— Он объясни-и-т!
Бабы говорили мужикам, что против колдовских чар на засуху есть только одно средство: вылить сорок ведер води на могилу пропойцы. Стали обсуждать этот вопрос, но в Понурове не оказалось могилы пропойцы. Стали наводить справки и узнали, что такая могила есть в соседней деревне, Звановке, за семь верст. Нарядили депутатов к звановцам и, по уговору с теми, послали двадцать девок с ведрами. Те, совместно с звановскими девками, напитали пропойцову могилу.
Но засуха продолжалась по-прежнему.
Солнце жгло, палило, сушило, мужики ходили, как тени, с тупыми взглядами. Однажды, в праздничный приезд священника, толпа худых, истомленных мужиков окружила его.
— Помира-а-ем! — раздался жуткий гомон.
И они еще теснее сжались вокруг священника.
— Что будем делать, батюшка… беда! Прогневили, видно, Господа-Бога…
— Прогневили, старички, — подтверждал священник, — молиться надо.
— Молимся!
— Еще усерднее надо молиться, со слезами и воплями… и крестными ходами.
— А что вот, батюшка, старики промеж себя говорят… правда, что ли?
— Что же?
— От колдуна быдто это?
И толпа оживилась.
— От колдуна… вестимо, от колдуна! Темный на нас засуху наслал, вот который прошлую зиму без покаяния-то помер. Это он!
— Он! Кому же больше?
— Больше некому!
Батюшка удивился и задумался.
— Оно, конечно… была когда-то, — заговорил он, — андорская волшебница, а также и Симон-волхв, который от земли на воздух поднимался и мог чудеса творить. Однако, все сие с попущения Господня и может молитвою уничтожаться. Даже бесы изгоняются молитвою и постом. Засуху же и прочие беды Господь посылает в наказание за грехи людские… и потому надо молиться и терпеть.
Толпа жалостно вздыхала.
— Вестимо, за грехи наши Господь наказует?..
А священник протянул руку и пошевелил пальцами.
— Вы же мне, все-таки, чего-нибудь насыпьте!
По отъезде священника толпа не расходилась, люди стали всерьез совещаться.
— Вестимо, оно… Господь, — говорили старики, — а старые-то люди не зря слово молвили про колдунов-то…
— А то…
— Знамо, не зря!
— Не миновать нам, старики, что-нибудь о колдуне удумать.
— Что удумаешь-то?
— К Халимонычу надо идти, он человек умственный.
— Вали, старики, к Халимонычу!
И вот опять собрались мужики у избы Халимоныча, как в ту памятную ночь. И, как тогда, Халимоныч нашел выход.
— Я знаю, — сказал он, — что деды наши делывали. То и мы сделаем. Ступай, старики, по домам, а как ночь, около так первых петухов, собирайся к околице с заступами. Тяжело ему, ребята, в могилке лежать, потому могилка, как ни на есть, дело православное… Мы его и выкопаем!
— Опосля-то што же?
— А там удумаем. Только дело это в тайности держи!
…Наступила июльская ночь.
