Голос ее был тих и чист и чуть заметно дрожал; так что казалось, будто она его изо всех сил сдерживает, как бывает, когда душу теснит восторг; казалось, что вот-вот она засмеется, зальется, крикнет — бурная радость прорвет преграды и ринется, как неистовое половодье, сметая все вокруг. И действительно, она вдруг засмеялась, но тихо, все еще сдерживаясь, и потом бесшумно закружилась по двору, разведя руки. Но тут же как бы спохватилась, остановилась, огляделась, вздохнула и опять тихонько запела, раскачивая согнутыми руками, словно качая ребенка:
Баю-баю басеньки.
Светит месяц ясненький,
Светит в люлечку твою.
Баю-баюшки-баю.
Злой коршу́н кру́жится,
Украсть Васю метится.
А мы стрелку на лучок,
Злого коршуна в бочок.
Петра словно что-то обожгло.
— Лина! — сказал он и выпрыгнул через окно во двор.
— Ой Петя! — Она замерла на месте и сжалась.
— Лина! — Он подошел и обнял ее. Руки его дрожали, лицо горело. — Постой! Лина, я нашел. Нашел.
— Что? — спросила она.
— Принеси нож. Там, в рюкзаке.
В тени, прислоненная к стене дома, стояла доска. Он вынес ее на середину двора, сел перед ней и стал внимательно разглядывать вырезанный им несколько месяцев назад круг. И когда Лина принесла нож, он ловко и быстро провел несколько длинных надрезов, потом повернул доску к луне, смел щепки и сказал:
— Смотри!
На круг, глубоко и резко, разрывая его края, легла стремительная, с легким оперением стрела.
— Видишь, Лина!.. А мы стрелку на лучок...
— Да. — Она села рядом с ним на траву, взяла его руку и положила себе на живот. — Послушай. Он уже бьется.
И Петр беспечно и звонко засмеялся.
1971
