На мгновение — всего лишь на одно мгновение — к нему вернулась ясность ума. Он переложил факел из левой руки в правую и взмахнул им, как оружием. Жар пламени заставил пауков попятиться назад, однако из открытой двери выползали, напирая, уже не десятки, а сотни пауков. Выложенный мозаикой пол галереи скрылся под черной колышущейся волосатой массой, движущейся, словно волна густой жидкости.
— Болдуин! — крикнул Кэрредайн в отчаянии. — К лестнице! Бегите!
Он не знал, отреагировал ли Болдуин на его слова. Размахивание факелом сдержало передних пауков, но на них сзади наползла уже целая орда мерзких насекомых, а за ними…
Внутри у Кэрредайна все похолодело: он увидел, что к нему приближаются две — почти слившиеся в единое целое — тени. Это был его сын и дочь Болдуина, которые вышли из комнаты и теперь какими-то судорожными движениями подходили к нему. Выражение их лиц было бессмысленным, глаза словно остекленели, а рты приоткрылись. Они были похожи на полоумных. Орда пауков расступалась перед ними, образуя узкий проход, который сразу же смыкался за ними.
Когда две обнаженные фигуры приблизились, Кэрредайн уже перестал обращать внимание на пауков. Медленно, шаг за шагом, он отступал назад, не в силах оторвать взгляд от лица своего сына — лица, похожего на маску с ничего не выражающими глазами. «
Чарльз медленно поднял руку. Его дрожащие пальцы указали прямо на Кэрредайна, словно обвиняя его в чем-то, придвинулись ближе и застыли в нескольких сантиметрах от лица Кэрредайна.
На плечо Чарльза вскарабкался паук, злобно посмотрел на Кэрредайна своими малюсенькими — величиной с иголочное ушко — сверкающими глазами и, быстро перебирая ножками, пополз по руке Чарльза в сторону Кэрредайна. Что-то коснулось его ног, легонько, осторожно, затем поползло вверх по щиколотке и шмыгнуло в штанину.
Кэрредайн пронзительно — просто невероятно пронзительно — вскрикнул, резко отшатнулся назад и, перевалившись через поручни, полетел с галереи вниз, отчаянно размахивая руками.
Когда он с силой ударился о каменный пол первого этажа, его факел погас.
— Тут уж ничего не поделаешь, — сказал Рольф и покачал головой.
Сокрушенно вздохнув, он отпустил переднюю ногу лошади, ласково потрепал ее по шее и повернулся к нам.
— Эта лошадка не пробежит и мили. Удивительно, как она до сих пор еще не свалилась, — сказал он.
— Черт побери! — пробормотал Говард. — Этого еще не хватало.
Он глубоко вздохнул, прикусил нижнюю губу и беспомощно и удрученно посмотрел вперед на дорогу. Примерно полчаса назад в окнах нашего экипажа промелькнули дома какого-то маленького поселка — и с тех пор мы не видели вокруг ничего, кроме леса. Уже стемнело, и деревья, подступающие к дороге с обеих сторон, казались мрачной непроницаемой стеной. Было холодно.
— Боюсь, что нам придется вернуться, — сказал он с сожалением. — И тогда наши планы полетят к чертям. Все полетит к чертям.
— Вернуться? — переспросил я.
Мы ехали практически без остановок с тех самых пор, как вышли из поезда в Глазго. Уже одна мысль о том, что придется вернуться назад — пусть всего на несколько миль — после такой изнурительной поездки вызывала у меня негодование. К тому же Говард был прав — наш график движения был спланирован чуть ли не по секундам, и мы не могли позволить себе потерять целую ночь.
Говард кивнул.
— Да, в тот поселок, который мы проехали, — пояснил он. — Если нам повезет, мы найдем кого-нибудь, кто продаст или одолжит нам свежую лошадь, — он пожал плечами. — Хотя уже довольно поздно.
— А если мы выпряжем эту лошадь и дальше поедем на одной? — спросил я.
— Не получится, — вместо Говарда ответил Рольф. — Для одной лошади мы — слишком тяжелый груз. Она быстро выбьется из сил.
Говард кивнул:
— Рольф прав. Мне не хотелось бы застрять где-нибудь на полпути. Пошли поможем Рольфу.
