– Господин Нан! Небо избавило вас из когтей негодяев и колдунов, чтобы давать нам советы! Разве мы, люди цехов и лавок, понимает дальше своей лавки? Сколько мы уже совершили по скудоумию ошибок! Направьте же нас на истинный путь!
Господин Нан прослезился и молвил собравшимся:
– Злые люди обманули государя и держат его в плену! Кто такой этот Киссур? Ставленник Мнадеса и последняя опора дворцовых чиновников! А человек, выдающий себя за Арфарру? Вообще самозванец, – его зовут Дох, он был арестован в Харайне за казнокрадство, бежал из тюрьмы и мошенничал в столице!
Эти сведения породили всеобщий восторг, а господин Нан продолжил:
– Граждане! Помните – революция должна быть человечной! Помните – истинная человечность – не в том, чтоб, спасая одного, губить тысячи, а в том, чтобы спасти тысячи, хотя бы и пожертвовав одним человеком. Граждане! Я слышал на улице крики о том, что всякий излишек оскорбляет бога, и что богачи не могут быть добродетельными. Те, кто это кричит – провокаторы и агенты Арфарры! Граждане! Истребляйте провокаторов железной рукой и раздавайте народу больше хлеба и мяса!
Обе эти рекомендации были приняты единогласно. После этого совершили молебен об удачном исходе революции, и Нан, Андарз и Шимана пешком сквозь толпу ликующего народа отправились на обед в белокаменный дом Шиманы, стоящий чуть в стороне от рыночной площади.
Площадь кишела народом, торговцы сгинули, переломанные лавки были нагромождены одна на другую.
– Великий Вей, – негромко спросил Нан, – что с площадью? Арфарра разорил рынок?
– Нет, – сказал Шимана, – но люди нашли, что здесь лучше говорить.
– Если государь подпишет конституцию, – справился Нан, – как мы поступим с Киссуром и Арфаррой?
– Как можно, – возразил один из спутников, – вводить в действие конституцию, не расправившись с ее врагами?
Триста выборных от «красных циновок» Шимана подобрал с большой тщательностью. Все это были отцы семейства, люди состоятельные и благоразумные, одетые в кафтаны скромных тонов, но отменного качества. Признаться, они собрались вовсе не для того, чтобы принимать конституции, хотя бы и верноподданнические, и на следующий день после знаменательной ночи разводили руками и удивленно глядели на божий свет, как бы спрашивая: «Гм, а что это мы такое сделали?»
Между тем в толпе, собравшейся на площади, и требовавшей хлеба, зрелищ и конституции, не у всех были кафтаны из наилучшего сукна, и одни носили штаны на завязочках, а другие и вовсе ходили в набрюшных юбках. Из-за этих разногласий в одежде у них вышло некоторое разногласие во мнениях, и когда люди в кафтанах скромных тонов и наилучшего качества пошли во дворец, то люди в штанах на завязочках остались на рыночной площади.
Площадь переименовали в площадь Свободы, а лавки перевернули и соорудили из них помост для ораторов. Эти люди на площади Свободы не могли похвалиться, что их кто-то избирал, и им пришлось говорить, что их избрало само небо. Они разъясняли, что источник власти – не какой-то там выборный Совет, а весь народ, что «парчовых курток» надо заменить вооруженным ополчением народа, а чиновников выбирать и сменять по первому почину народных масс.
Против торговцев люди с площади Свободы ничего не имели, а просто употребили, как было сказано, лавки для трибун и баррикад. В первый день все вышло как нельзя лучше, потому что люди, пришедшие за покупками, стали слушать говорящих с трибун. Но на следующий день, когда Андарз штурмовал дворец, они все-таки захотели купить муку и рис, а мука и рис куда-то сгинули. Тогда один из людей в штанах со шнуровкой закричал, что лавочники сговорились с Арфаррой и спрятали муку и рис, чтобы усмирить народ голодом и высокими ценами.
Против конституции они также ничего не имели, потому что знали, что это новый закон, по которому теперь поля будут плодоносить четыре раза в год, а рис будет стоит грош – два мешка. Поэтому они сообразили, что лавочники действуют против новой конституции, и повесили нескольких лавочников, но рис от этого не появился.
Этих-то повешенных лавочников и заметил Нан, проходя через рыночную площадь, а двумя часами раньше их заметил Киссур.
После света, толпы и криков Нан очутился в небольшой двуступенчатой комнате, в глубине сада. Комната, как и два года назад, была завешана красными циновками. В глубине комнаты по-прежнему сидела пожилая женщина, писаная красавица, и ловко плела циновку. Нан и Андарз совершили все подобающие поклоны, а толстый Шимана стал на колени и некоторое время целовал ей ноги.
– Что, Нан, – спросил тихо Андарз, начальник «парчовых курток», – вы по-прежнему опасаетесь быстрых перемен?
Нан отозвался:
– Ничто не бывает дурным или хорошим само по себе, но все – смотря по обстоятельствам. Все мысли чиновника должны быть о благе народа. Если в стране самовластие – он использует самовластие. Если в стране революция – он использует революцию.
