А вечер тихий. Тихий, очень тихий. Может быть, плюнуть пока на Зенова? И поехать с Антом в яхт-клуб? А с Зеновым успеется еще. Поговорим завтра. Нет. Да и потом, для яхт-клуба вечер как-то все равно уже сломан. Я подошел к телефону, набрал номер лаборатории. Через три гудка раздался щелчок, и голос Уфимцева сказал:
– Вас слушают.
– Эдик, это я. Прости, ты не слышал ничего о неких «орденах»? Предположительно – это пропавшие награды какого-то нашего крупного полководца, не то Кутузова, не то Суворова?
– Орденах? Подожди, подожди. Орденах? Что-то такое слышал.
– Ты можешь разузнать поточней? Кажется, эти ордена связаны с какой-то церковью то ли в Псковской, то ли в Новгородской области.
Пока мы ехали к Зенову, Ант не без интереса выслушал мой рассказ о разговоре с Тюлей.
Зенов жил в новом районе. Мы с Антом поднялись на пятый этаж типовой двенадцатиэтажной коробки, нашли нужную квартиру, позвонили. Дверь почти тут же открылась. За ней стоял мужчина небольшого роста, полный, с одутловатым лицом, мешками под глазами. Выбрит он был не очень чисто, и вообще казалось, он выглядит каким-то не очень свежим. Да, это Зенов – его фотографию я изучил достаточно хорошо.
– Григорий Алексеевич? – спросил я. – Мы не ошиблись?
– Проходите… Вот сюда, сюда. – Зенов пропустил нас в коридор и открыл еще одну дверь, пропуская в очень большую комнату. Стены комнаты были закрыты полками с фарфоровыми, серебряными и бронзовыми статуэтками, хрустальными вазами и книгами. Зенов усадил нас, и мы втроем довольно чопорно обменялись фамилиями, именами и отчествами.
– Григорий Алексеевич. Будем говорить прямо. Нас интересует…
Он не дал мне договорить:
– Знаю.
Я вынужден был замолчать. Ант отвернулся, и я понял, что это значит: «Не знаю, как считаешь ты, но мне кажется, пусть говорит».
– Тюля. Шакал. Кажется, еще и Кузнечик. Алик Ерофеев, Гарик Фардман, Витя Губченко. Я их видел, они здесь. Скажу прямо, они тут ничего не потеряли. Как они выражаются, без мазы.
Тема другая. Вся эта тройка меня, в общем, сейчас интересовала лишь во вторую очередь. Главное, что я хотел бы выяснить, – почему в записной книжке Горбачева оказался телефон Зенова. Но мне пришлось, отложив пока это, поддержать тему:
– Почему такая уверенность?
– Очень просто. Не знаю, как Фардман, но Алик и Виктор мелочиться никогда не будут. Значит, вопрос пойдет штук примерно на десять – пятнадцать. При этом пятьсот процентов, что Алик или Виктор, если приедут делать дело, никогда не остановятся в «Виру». Виктор, во-первых, скорее всего, пришлет «шестерку». А если уж приедет сам, то тихо. Может быть, даже сойдет с московского поезда за остановку до Таллина, а потом уже доедет на автобусе. И остановится у частника. Знаете, на дачах в Пирита. Стоит постучаться в две-три калитки. И уж никому здесь не покажется, а тем более мне, скажем.
Разговор, как мне показалось, взбудоражил Зенова. Он встал, подошел к окну.
– И никогда уж они не снизойдут – в делах – до соседства с Кузнечиком. В смысле, Шакал или Тюля. Кузнечик – мелкота.
– Почему же сейчас снизошли?
– А сейчас что? Развлечение. Кузнечик веселый парень, в компании незаменим. Ля-ля и так далее. Сейчас они еще заплатят ему, чтобы он с ними поехал.
– Вы их хорошо знаете?
– Еще бы мне не знать. Из-за этого… дерьма. – Я почувствовал, голос Зенова стал хриплым, злым. Потом в нем проскользнула какая-то боль, искренняя печаль. – Вы не знаете, какое это… болото. Даже… даже не в их законах. Законы – бог с ними. На то они и… Воровские, конечно, но это… так уж. А в самом смысле… в духе. Пустота. Такая пустота. Вы видите меня? Кто я теперь? А ведь я был. Теперь меня нет. Вот что со мной стало. Я сейчас обломок. И знаете почему?
Интонация его голоса вынудила меня спросить:
– Почему?
Зенов подошел к креслу. Сел.
– А по очень простой причине. Я боюсь.
– Чего же вы боитесь? Конкретно?
– Смерти боюсь. Секим башка. Чик-чик.
Его кривляние вдруг ушло, он стал каким-то обычным, совсем обмякшим.
– Причем резать-то меня никому не за что. А еще. – Он щелкнул пальцами, сопровождая этим жестом движение руки в сторону полок. – Ну, боюсь вот это потерять. Эти вещи мне дороги. В них тоже вложено немало. Я не рвач. Сами знаете, фарц я давно бросил. Но вещи люблю. Есть люди, равнодушные к вещам. А для меня эти вещи, эти книги дороги. За ними многое стоит. Но почему я боюсь их потерять? Почему этот страх? – Он снова встал и подошел к полкам. – Вы… хотели меня о чем-то спросить?
– Да. Вы знали такого – Горбачева?
– Горбачева… – Зенов нахмурился. Но испуга в этом его движении я не заметил. – Горбачева. А в чем дело?
– Григорий Алексеевич, я ведь вас не об этом спрашиваю. Так знали или нет?
Я мельком взглянул на Анта и понял, что Пааво сейчас спокойно, со всеми удобствами «ловит рыбку», то есть фиксирует малейшие, заметные и почти незаметные изменения в позе, жестах, мимике и словах Зенова. Вот почему хорошо работать вдвоем. Молодец Ант. Я сейчас могу вести разговор раскованно, свободно, с легкой душой.
– Ну, мало ли людей есть знакомых. Всех не упомнишь.
– Григорий Алексеевич… Ай-яй-яй.
