- Вы уж извините его, - сказал Алексей Иванович. - Встретил меня, своего старого комбрига, расчувствовался. Мартирос у нас командиром взвода был. Бешеный он рубака... Отличный кавалерист!
- Какого черта он в камбуз пошел! Боевой командир? Ну и дурак! Сколько лет на теплоходе, а подать на стол как следует не научился... Что он тут сплетничал?
- Он, конечно, про Гассанкули трепался, - сумрачно заметил Соколов. Что ж поделать, вся граница знает и болтает.
- Но вроде все спокойно?.. - с тревогой спросил Алексей Иванович.
- Именно неспокойно. Сейчас принял с заставы от своего зама радиограмму. Хуже не придумаешь. Гассанкули - растревоженное гнездо ос. Что там происходит - непонятно. - Он растер виски ладонями, выразительно сплюнул. - Ладно, разберемся. А теперь не мешает заправиться на сон грядущий. Эй, товарищ кок, что там в камбузе? Давай кушать.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Слышишь! Вдали - истошный крик.
Слышишь - чью-то боль доносит ветер.
Б о б о Т а х и р
Тот узнает цену благополучия, кто
испытал несчастье.
Х у д ж а н д и
- Иван да Марья миловались, целовались, а расхлебывать мне, коменданту.
С вечера Соколов настроен был добродушно, а утром, то ли недоспал, то ли шторм укачал его, выглядел сердито.
Он смотрел в иллюминатор и неторопливо застегивал пояс с маузером. Затем, после небольшого раздумья, проверил магазин - все ли патроны на месте, пристегнул запасной патронташ к ремню и снова долго смотрел через иллюминатор на синее море, окаймленное желтой полоской берега.
- Что? Так серьезно? - спросил Мансуров.
- Все хорошо и тихо в пустыне. Благообразные лица, солидные вожди, трудолюбивые скотоводы. А едва зацепят эту публику, так из глубины все и попрет. "Не тронь - вонять не будет!" - так говаривал полковник Пилсудский, чтоб ему...
Комендант воевал в Первой Конной и недолюбливал польских панов.
- А у меня пушка в чемодане.
- Достаньте. Человека без оружия кочевники и за человека не считают.
Непередаваемы ощущения солнечного утра на надраенной до белизны палубе. Лучи греют осторожно, не обжигают. Все пахнет солью и морской водой. От голубизны неба и моря невольно хмуришься, потому что и голубизна особенная - соленая. А на рейде вода синяя, прозрачная до того, что все рыбки видны. Вода вздымается и опускается, поднимая и опуская палубу, неустойчивую, колеблющуюся, неверную. Далекий желто-кремовый, совсем плоский берег тоже начинал прыгать и плясать. Прыгали и плясали черные пятна странных построек, не то русских изб, не то громадных голубятен на высоких ножках.
Пространство меж постройками тоже чернело какими-то сплошными разлезающимися пятнами, вроде бы мохом. Но мох двигался, жил, и временами в нем вспыхивали белые металлические огоньки, слепившие глаза даже на таком большом расстоянии - километров шесть - восемь. Ближе мрачный капитан не решался подвести свой пароход. "Мелеет море, мелеет Гассанкулийский рейд, ближе не притулишься. Засядем, не выберемся: топь, ил".
По зеленым пространствам рейда ветер гнал длинные-предлинные светло-синие волны с девственно белыми гребешками. По волнам бойко прыгали остроносые кимэ под косыми, грязно-рыжими парусами. И все - и рейд, и берег, и поселок, похожий на кучу голубятен или забавных этажерок, - густо заливал теплый, соленый свет. Чайки с криком носились над пароходом, чуя поживу.
На мостике озабоченный Соколов изучал в громоздкий, килограмма на четыре, бинокль море, берег, домики, подозрительно расползавшийся по прибрежному пространству темный шевелящийся мох. Капитан стоял, опершись на перила, и ветер трепал его жесткую черную шевелюру.
Капитан был не в духе. Он грубо гонял молоденького, безусого, конопатого паренька, судя по наушникам - радиста парохода.
- Любуетесь, - процедил мрачный капитан Алексею Ивановичу. Наслаждаетесь, так сказать, пейзажем порта Гассанкули. Идеальный пляж для десанта. Еще Наполеон Буонапарте, строя планы завоевания Индии, слышал от своих путешественников-шпионов о сем пляжике и избрал Гассанкулийский залив для высадки армий. Считал чертов император Гурган идеальным стратегическим плацдармом для дальнейшего следования на Астрабад, Мешхед и прочая, и прочая. Любуйтесь! Непередаваемо! Раньше в Чикишляре пароходы из Астрахани и Баку причаливали, а теперь там моря нет. Суша выперла. И тут вылезет.
- А ближе нельзя? - спросил Соколов, все еще не опуская бинокля. Черт побрал бы ваши мели! Мне надо, чтобы ближе.
- Нельзя! Засядем! А тогда от них добра не жди, - и он неопределенно ткнул пальцем в Гассанкули.
- Там все в порядке. Держатся в норме. Я на всякий случай.
- А что, осложнения? - спросил Алексей Иванович. Он все больше нервничал и старался остудить свое горевшее лицо, подставляя его утреннему бризу и с наслаждением вдыхая соленый воздух. Белый шрам на виске порозовел, но никак не хотел покрываться загаром. А смотреть на Гассанкули приходилось против солнца, поднимавшегося оранжевым до ядовитости апельсином из-за горизонта Дехистанской пустыни.
