Она снова стонет. "Алеша, Алеша! Ты теперь чужой, ты враг и мне, и своему сыну. Не смей приезжать, не смей появляться. У него нож. Тонкий длинный нож!"
Кажется, она кричит, бредит. Нет, она повторяет вполголоса слова молитвы мести. Под страшной тяжестью слов молитвы у нее немеет язык. У нее душа онемела.
Очевидно, мюршид понял. Он ничего больше не сказал. Он ничего не сделал, получил деньги за молоко и удалился, погладив мальчика по головке...
Святой мюршид приходил каждый день. Он приносил молоко и катык или, как называют его мазаришерифские узбеки, "сузьму". Превосходную сузьму. Мюршид считал, что маленького мальчика нужно поить отличным молоком с неснятыми сливками.
Он приносил, в знак особого внимания, настоящий гиждуванский катык в большой глиняной касе. Такой катык, такой катык! Он вытаскивал свой нож, и от голубого блеска его молодая женщина теряла сознание. Мюршид втыкал его в белейшую поверхность катыка. Поразительно! Нож стоял стоймя в катыке, слегка упруго подрагивая. Мальчик был в восторге. Мальчики вообще в восторге от ножей.
- Вот, сынок, пойдем со мной, и я тебе подарю ножик, - зловеще поглядывал, щуря узкие глазки, мюршид. - А ты, мамаша, насиб, почитай-ка со своим мюршидом молитвочку - молитву мести.
Он знал, что Шагаретт, его верная ученица и пророчица, теряет волю от одних слов молитвы мести.
В какой-то день мюршид поманил маленького Джемшида орехами.
- Славный воин! Славный Рустем! Вырастет - воином будет... Беда вот кяфиром растешь, кяфиром неверным вырастешь. Ох-ох! Искушение!
Шагаретт молчала. Ее всю трясло. Приближался - она чувствовала припадок экстаза. Раньше она всегда впадала в экстаз по велению мюршида, когда приходило время пророчествовать. Тогда она чувствовала себя настоящей пророчицей и ей ни до чего не было дела.
- Мальчика вернем в ислам, а? - проговорил мюршид. Он даже вроде бы спрашивал у Шагаретт согласия. Да, он окончательно уверился - молодая женщина вновь сделалась одержимой. Вон ее всю истерически трясет. Она молчит, закусив губы, и лишь дико взглядывает на своего мюршида.
Привратник, усатый Бетаб, подметает у хауза и ничего не подозревает. Но как уверен мюршид в своей силе! Он не обращает внимания на привратника. Он знает, что мать не позовет на помощь, он знает, что Шагаретт - мать и что она не спускает глаз с ножа в узорных ножнах. Шагаретт ничего не сказала в консульстве. Шагаретт в смятении. Нож шейха длинен.
Малыш Джемшид, счастливо смеясь, играет с орехами. Он просит разбить орех, и мюршид разбивает грецкий орех костяной рукояткой ножа. Каждый удар рукоятки отдается в сердце молодой женщины.
Сверкая из-под толстых век черными глазами, мюршид медленно произносит:
- Грех остается на тебе, женщина! Грех мы снимем с младенца. Он мал. Он еще не ведает греха.
Она молчит. Теперь бы позвать стража Бетаба. Но пока он добежит через двор... О! Ей опять дурно.
- Мальчик вырастет добрым мусульманином.
- Вы не сделаете ему плохо.
- Мальчика вырастим в правоверии. Зато он будет живой.
Да, он мюршид, а мюршиды читают мысли. Мальчик будет живой. Мальчику Абдул-ар-Раззак не сделает плохо. Абдул-ар-Раззак обещает. Месть страшна, но мальчик будет жить.
Шагаретт вся вздрагивает и трясется от рыданий.
Когда она отрывает руки от лица, мюршид уже идет по улице. Он ведет за руку маленького Джемшида. Мальчик смеется. Малыш в восторге. Хоть он отчаянно топает, чтобы из-под ног вырывались облачка пыли, этот добрый большой дядя не бранит его.
Но ребенок есть ребенок. Он оборачивается и кричит:
- Мама, война! Смотри! - И он снова поднимает ножонками целый пылевой смерч.
- Сыночек, не шали!
- Мама, куда мы идем с дядей?
- Иди, иди! - Она выдавливает слова с трудом, потому что шейх забыл засунуть нож в ножны и играет им, подбрасывая в воздух и ловко хватая за костяную рукоятку. Голубое пламя вспыхивает в ослепительных лучах утреннего солнца.
Из отупения молодую женщину выводит голос усатого моманда Бетаба:
- Госпожа, куда они пошли? Куда мюршид повел сына начальника?
Он делает движение. Он хочет остановить мюршида. Он не просто привратник и дворник представительства. Моманд - друг и помощник.
- Не надо, - устало говорит Шагаретт. - Они сейчас придут... вернутся.
Если бы Бетаб меньше крутил свои необыкновенные, великолепные черные усы, если бы он, молодой воинственный моманд, не петушился перед женщиной, а воины-моманды не могут, не хорохорясь, пройти мимо красавицы... Если бы наш моманд-привратник посмотрел бы попристальнее на Шагаретт, он бы испугался, до того побледнела она, мертвенно побледнела. Бетаб понял бы, что надо все бросить, все забыть, сорвать с колышка на стенке винтовку, бежать, стрелять, поднимать тревогу.
Увы, воинственный моманд был влюблен в свою госпожу, страстно влюблен, рыцарски влюблен. А такие влюбленные ничего не видят, ничего не соображают.
Безумными глазами Шагаретт смотрела вслед удалявшимся - большому, толстому, взмахивающему ножом, и маленькому, взмахивающему ручонкой. Шейх и мальчик потонули в облаке пыли.
