Невеселые мысли пришли в голову Алексею Ивановичу. Не в добрый час он едет в кочевье. Жестокое столкновение с великим Джемшидом ждет его, да еще там, где никто из местных властей его не поддержит. Кругом оживились враждебные силы. Появление Гассана тоже не сулило ничего хорошего. У всех с ним личные счеты. Да, заниматься государственными делами, когда он думает о своем, о своих близких, более чем сложно. Вождь и так обозлен. Нет, худшего «посланника доброй воли» выбрать в Мешхеде не могли. Он говорил командующему обо всем. Тот и слушать ничего не захотел: «Поезжайте. Побывать в кочевье есть смысл. Лично Джемшида узнаете. А раз вы еще его родственник, тем лучше! Язык общий найдете. Поверните его в нашу сторону! Заставьте его очистить Бадхыз от всякой сволочи. Добейтесь, чтобы он стал другом Советского Союза. Или хотя бы чтобы не пакостил нам на границе. Буду рад, если уладите семейные дела».
Легко сказать, а вот как сделать? Что решила Шагаретт? Когда они виделись в Баге Багу, она так и не сказала ни «да», ни «нет». Она лишь смеялась… Она все откладывала решение…
За стенами михманханы загудел сигнал. Алиев готов был ринуться в ночную тьму, в неизвестность. Славный, бесстрашный Алиев. Что ж, Алиев показывал пример. Надо ехать…
Помогая надевать шинель, Аббас Кули шептал ему на ухо:
— Вождь, великий Джемшид повелел племени погасить пламя смут, а если кто не подчинится — ударить мечом. И еще повелел рукой строгости надрать уши бунтовщикам!
Не мог не улыбнуться суровый, озабоченный генерал. Вот он, весь великий Джемшид, — свирепый и добродушный, яростный, прямолинейный, меняющийся ежеминутно. Он словно знал о сомнениях Мансурова. Он решительной дланью навел порядок в степи, чтобы… Да, чтобы открыть путь к кочевью, облегчить приезд того, кого он боялся и кого не хотел видеть… Он не желал приезда ненавистного зятя, мужа своей дочери, отца своего внука. Он сделал все, чтобы помешать его приезду, и в то же время с ужасным волнением, любопытством и нетерпением ждал его в своем шатре… Зачем? Для чего?
«Это будет видно», — с холодком в душе думал Мансуров, но вслух спросил у Аббаса Кули:
— А где мюршид сейчас?
— Час тому назад он ускакал, — быстро вмешался кетхуда и, вскочив с места, почтительно поклонился.
— Мазнул, навонял — и в кусты. Что ж вы смотрели, господин кетхуда? У вас что ж, нет распоряжения охранять мою высокую особу посла и парламентера?
Он говорил резко, прямо смотря в лицо пуштуна. Глаза того суетливо бегали.
— У мюршида два десятка отборных калтаманов. А я один здесь воин.
— Друг смотрит в глаза, а вот кто смотрит на ноги, сами догадайтесь. А где Гассан?
Оказывается, Гассан-бардефуруш тоже уехал. Предупредительно, переминаясь с ноги на ногу, извиняющимся тоном кетхуда объяснил:
— Этот Гассан не Гассан. Он — настоящий аллемани. Он здесь живет, в селении. Давно проживает. Сад, имение… У него вид из столицы. Бумага от министра. Примите мое великое уважение, ага. Вы великий воин, украшенный рубцами. Вас уважают за доблесть и правдивое слово все пуштуны, и я поэтому обязан говорить правду, пусть мне отрубят голову на площади. Здесь в провинции много в одеянии афганцев, могулов и бербери есть людей из аллемани. Их много было и раньше. А теперь набежало сюда еще больше. Прячутся степные крысы. Остерегайтесь! И для великого воина достаточно одной предательской стрелы, вылетевшей из-за жалкого куста… Я клянусь стоять с вами, о господин доблести, и ходить всюду с вами, пока вы будете здесь. Вы в моих мыслях, вы перед моими глазами.
Пока они шли к машине, Аббас Кули думал. Уже в машине он наклонился к Мансурову и быстро сказал:
— Там, где лев попадает в западню, лис обходит ее стороной. Товарищ генерал, послушайте меня. Беда будет. У вас, хозяин… дорогой горбан Алексей-ага, один камень в руках на сто ворон.
— Ну, Аббас Кули, вас никто за язык не тянет. Товарищ Алиев, остановите машину.
— Нет. Не останавливай. Я с вами.
— Но только дайте знать вашим удальцам кочакчам, чтобы они держались подальше от кочевья и не попадались мне на глаза.
— Шюд! Исполнено!
— Не хватает, чтобы эскорт состоял из… кочакчей.
Я — вол на мельнице, кружащийся вокруг жернова беды, израненный плетью времени, все кружу и кружу.
За деньги готов отдать плоть, и кровь, и самого себя.
Бросало из стороны в сторону. Фары вырывали из темноты бесчисленные колеи в пыли дорог. Наскакивали с обеих сторон скалы и суковатые деревья, похожие на великанов. А машина надрывалась в реве мотора.
Откинувшись назад, Алексей Иванович перегнулся через спинку сиденья, рукой нащупал воротник чухи задремавшего Аббаса — а он был способен спать в любых обстоятельствах и в любом положении — и резко, даже грубо притянул к себе.
