Управляющего растрогали слова рабов, давших ему денег на эту сегодняшнюю выпивку.
Он допил вино. Вконец подобрев, согласно кивнул и сказал совсем не то, на что надеялись рабы, ожидавшие, что их пошлют в наказание туда, где легко можно будет сбить с себя оковы и бежать:
— Хорошо, Скиф, я не отправлю тебя на кузницу, хотя там давно пора заменить старого лентяя Сосия. И Афинея не отправлю, раз уж ты просишь за него. Ты — самый преданный и сильный раб в имении, за это я уважаю тебя и, так уж и быть, накажу вас только неделей эргастула на одной воде!
Проснувшись на следующее утро, Эвбулид со вздохом оглядел знакомые стены эргастула и, увидев пьющего из кувшина Лада, тоном бывалого человека предупредил:
— Пей понемногу и только когда уже совсем невмочь.
Сколот удивленно взглянул на грека. Тот объяснил, кивнув на дверь эргастула:
— Неизвестно, когда нам принесут новую, да и принесут ли вообще…
Повинуясь, Лад неохотно поставил кувшин на пол.
Эвбулид, чувствуя себя хозяином в этом полутемном, тесном помещении, принялся поучать его:
— Больше лежи, чтобы сохранить силы, и старайся думать о чем угодно, только не о еде.
Сколот удивленно взглянул на друга. Не возражая, лег к стене и закрыл глаза.
Воодушевленный Эвбулид тем временем продолжал, припоминая слова покойного Сарда:
— А если Филагр прикажет нас бить, то кричи громче — с криком вся боль выходит.
— Да ну? — деланно усмехнулся сколот.
— Точно, — подтвердил Эвбулид, сам сомневаясь в правдивости своих слов. — А главное, не сжимайся. Когда напрягаешься — то кожа может лопнуть.
— Да ну?
— Вот тебе и ну! Привыкай — это целая наука… Сначала тебе будут мерещиться всякие вкусные запахи, а потом ничего, привыкнешь!
— Не привыкну! — неожиданно вскочил Лад и шумно вздохнул: — Нет, я так больше не могу. Как только глаза закрою, вижу хлеб, вино, мясо, которое поджаривают на костре…
— Думай о побеге! — посоветовал Эвбулид, глотая слюну.
— Вот я и думаю, — охотно ответил сколот. — Филагра мы все равно с тобой перехитрим, не сейчас, так когда он совсем отупеет от вина. Разобьем эти проклятые пято, убежим подальше от имения, уведем в горы из какого-нибудь стада овцу или быка…
— Быка?
— А что? Завалим его, разведем костер и начнем поджаривать на огне самые вкусные и жирные куски. Сало будет капать с них в костер и шкворчать, как стаи воробьев по весне, а мясо наливаться цветом, с которым ничто не может сравниться в природе: более румяным, нежным, как вспаханная земля, вкусным, как…
— Лад, Лад! — не в силах больше терпеть таких слов, вскричал Эвбулид. — Прекрати, говори о чем угодно, только не о еде, да еще так красочно… Я никогда не видел тебя таким красноречивым, разве что только в разговоре с Домицией…
— Я всегда красноречив, когда голоден, — проворчал, не принимая иронии друга, сколот.
— Тогда, если бы ты родился в Элладе и голодал хотя бы через день, наверняка мир бы узнал еще одного знаменитого поэта! — усмехнулся Эвбулид.
— Кого? — не понял его Лад.
— Ну, человека, который сочиняет аэды, энкомии, дифирамбы, одним словом — стихи! — пояснил грек.
— А что это такое — сти-хи?
— Как бы тебе это объяснить… — задумался Эвбулид и, не найдя подходящих слов, предложил: — Лучше, послушай:
Сладкое яблоко ярко алеет на ветке высокой,
Очень высоко на ветке, забыли сорвать его люди,
Нет, не забыли сорвать, а достать не сумели…
— Вот чудаки!
— Взяли бы камень, да сбили! — возмутился Лад. — А то, ишь — достать не сумели, знать, в эргастуле, как мы с тобой, ни разу не сидели!
— Это же стихи, Лад! — упрекнул сколота грек. — Сама Сапфо!
— Ну и что? Вот если бы она принесла нам это сладкое яблоко, то я бы похвалил ее сти-хи!
— Да… — покачал головой Эвбулид. — До лирики ты явно еще не дорос. Слушай тогда Аристофана, у него попроще:
Кутить не хорошо: как лишнего хлебнешь,
В чужую лезешь дверь, кого-нибудь прибьешь,
Потом платись за все с похмелья кошельком.
Лад длинно зевнул:
— Твои стихи говорят только о том, что мне и так известно. Что я — сам в чужую дверь после доброго вина не лез или не прибивал кого-нибудь после пира? Нет, мне больше нравится слушать о ваших богах. Только о тех, которых у нас нет. Расскажи, а?
Эвбулид обрадовался.
— О чем бы мне тебе рассказать? О Зевсе, который метает молнии? Это самый главный бог на Олимпе!
— У нас есть такой бог — Перун! — возразил Лад.
— Тогда, может, о боге веселия Дионисе?
— И такой бог у нас есть, мы зовем его Ладо, он еще правит любовью и согласием.
— О Деметре я тебе уже рассказывал. А о Гелиосе?
— А кто это? — живо заинтересовался Лад.
— Бог солнца!
— И этого мы чтим, правда, как Дажебога…
— Да у нас действительно одинаковые боги! Только зовем мы их по-разному, — озадачился Эвбулид и вдруг воскликнул: — Погоди! А сын у вашего Дажебога есть?
— Нет…
— Тогда слушай! Был у солнца Гелиоса сын. Звали его Фаэтон. Надсмеялся однажды над ним один из его друзей. «Не верю я, что ты сын лучезарного Гелиоса, — сказал он. — Ты — сын простого смертного!»
