— Да! Конечно! — не веря своему счастью, вскричал моряк, хотя весь вид его выражал недоумение тому, что на свете что-то может быть лучше приятной тяжести золотых монет.
— Но если ты погубишь их, то, клянусь Афиной Палладой, — ты узнаешь истинную цену этим статерам! — пригрозил всадник. — Иди и помни, что я тебе сказал!
Владелец парусника, кивнув, попятился. Потом сорвался с места и побежал. Поднявшись на палубу своего судна, он закричал матросам, чтобы скорее поднимали паруса. Наконец, оттолкнул кормчего и сам стал за рулевое весло.
Всадник долго смотрел на уходящий вдаль парусник. Лишь когда его очертания слились с рябью морских волн, вспомнил о рабах.
— Так, значит, вы ничего не понимаете?
— Да, господин! — ответил за всех Афиней.
— Не называй меня так!
— Но твои дорогие одежды, золотое оружие… — пробормотал беглец. — Судя по всему, ты очень важный человек в Сицилии!
— Да, я член Совета базилевса Антиоха, — кивнул всадник. — И все равно повторяю — не называй меня господином!
— Хорошо, гос… — осекся Афиней и, виновато посмотрев на всадника, спросил: — А кто этот Антиох? Разве мы в Сирии?
— Мы в Новосирийском царстве! — нехотя усмехнулся всадник. — Так отныне Антиох повелел называть Сицилию. А сам Антиох — это Евн! Ну а тебя как зовут?
— Афиней! — охотно ответил грек.
— Афиней? — вздрогнул всадник. — Знакомое имя… Точно так же называли меня и мои господа. Афиней — значит, раб из Афин! Так ты действительно из Афин?! — в его глазах появилась радость. — Как там они? После рассвета по-прежнему никого не застать дома? А Пестрый портик? Он все еще собирает вокруг себя философов и ротозеев? Что же они обсуждают сегодня?
— Я не был в Афинах двадцать семь лет… — вздохнул Афиней.
— Тогда мои новости будут для тебя свежее! — с горечью усмехнулся всадник. — Ведь я всего два года, как оставил Афины. Вернее… — неожиданно помрачнел он, — Афины сами оставили меня и сделали Афинеем. Но здесь, в Сицилии, я снова стал Фемистоклом!
— А я, значит, Клеобулом? — нетвердо выговорил свое имя грек.
— Да! — улыбнулся Фемистокл. С того дня, как он оставил Афины, его облик изменился почти до неузнаваемости. Тугие щеки запали, лицо посерело, набрякло морщинами на лбу и в уголках губ. Минуя молодость, за годы рабства из юноши он превратился в зрелого, испытанного судьбой мужчину.
— А я, выходит, снова стану Дейоком? — уточнил у него Прот, во все глаза глядя на горы и леса этой сказочной страны, где рабы сами стали господами.
— Конечно! — кивнул ему Фемистокл, и вдруг лицо его помрачнело. Он хотел было что-то добавить, но Клеобул уже обнимался с Протом, бывший гладиатор — с тремя беглецами. Все они, радуясь, плача от счастья, выкрикивали свои полузабытые имена.
— Дейок! Я снова Дейок! — кричал Прот.
— А я Клеобул!
— А я — Петесух!
— Кореид!
— Нидинтум!
— Адраст!!
— Фрак!
— Вот те раз! — воскликнул Прот, обращая свое счастливое лицо к бывшему гладиатору. — Опомнись! Мы уже не в Риме!
— Откуда я могу знать свое имя, если меня сделали рабом, когда я был еще ребенком? — огрызнулся Фрак. — Вот таким! — объяснил он Фемистоклу, чуть-чуть разведя в стороны свои огромные ладони. — Фрак, и все тут!
Фемистокл понимающе кивнул беглецу, хотя трудно было представить, что этот рослый человек с изуродованным лицом и руками был когда-то грудным ребенком. Он зримо увидел, как его, ничего не подозревавшего о своей будущей доле, может, обезголосившего от тщетных попыток дозваться матери, вез в обозе римский купец, подсчитывая доходы. Прикинул, сколько мук вынес за жизнь в рабстве этот не знающий даже вкуса свободы человек, и мягко сказал ему:
— Фрак, так Фрак. Главное, что ты скоро станешь свободным человеком!
— Скоро? — воскликнул Прот, думая, что ослышался. — А разве мы уже не свободны?!
— Нет… — покачал головой Фемистокл, отводя глаза в сторону. — Вы получите свободу только…
— Только? — шагнул вперед Фрак, торопя замолчавшего грека.
— …когда согласно повелению Антиоха докажете свою преданность нашему делу! — неохотно ответил Фемистокл. — Сейчас мы направимся под Мессану, которую осаждает наша армия. Вы пойдете с нами. Тот, кто примет участие в штурме и убьет сицилийского господина, получит от Антиоха свободу.
— А как он узнает, что я убью этого господина? — поинтересовался Прот.
— Очень просто! — объяснил подошедший Серапион. — Для этого ты отрежешь его голову или руку и положишь ее перед нашим обожаемым базилевсом!
— Голову? — вскричал Клеобул, и лицо его исказилось. — Руку?!
— А что если я принесу две головы, или пять? — улыбаясь спросил Фрак.
Фемистокл не ответил ему, и, обращаясь к остальным беглецам, сказал:
— На месте вас разобьют по декуриям[60] и выдадут оружие. Еще что-нибудь вас интересует?
— Да! — воскликнул Прот. — А Тавромений тоже в руках нашего обожаемого базилевса?
— И Тавромений, и Акрагант, и Катана, и Энна! — кивнул Фемистокл.
Серапион подозрительно покосился на Прота:
— А почему это тебя интересует наша столица?
— У меня там… родственники в домашних рабах! — быстро нашелся Прот. — Сестра и брат!
