— Сумасшедший город!.. Сумасшедшие люди… — бормотал Пропорций, с трудом поспевая за носильщиком и бросая беглые взгляды на красивый мраморный портал над городским колодцем, огромное здание библиотеки, скалы, угрюмо нависшие над Верхним рынком.
Внезапно глаза его оживились: Луций заметил на возвышении дома знати. Один из них вполне отвечал его будущему положению сенатора.
— А ну поворачивай вон к тому дому! — приказал он. — Я попрошу его хозяина взять меня на постой!
— Ты можешь даже не мечтать договориться с ним! — усмехнулся носильщик.
— Что ты можешь понимать в делах достойных людей! — возмутился Луций. — И в твоем Пергаме любят золото!
— Он не примет от тебя даже все золото Рима!
— Тогда я одарю его своей дружбой!
— Дружить с ним — опасное дело! Однажды он пригласил на пир всех своих друзей и советчиков и велел охране перестрелять их из луков!
— Кто же он? Городской судья?
— Бери выше!
— Ближайший друг царя?
Носильщик оглянулся и весело оскалил зубы:
— Еще выше! Это — сам царь!
— Не может быть… — пробормотал Луций, оглядывая дом. — И здесь живет ваш Аттал?!
Он невольно вспомнил, как знакомый египетский купец водил его по дворцу Птолемея в Александрии. Это был действительно царский дворец, в котором не побрезговали бы жить даже боги.
Это был целый город: гигантский роскошный дворец с просторными залами для торжественных приемов и бесчисленными рядами комнат для придворных и сановников, побочных жен царя, евнухов, любимых мальчиков фараона; великое множество слуг окружали десятки зданий, разместившихся вокруг дворца.
И все равно Птолемей был недоволен и требовал надстроить дворец…
— А вот и алтарь Зевса! — торжественно сообщил носильщик, выкатывая тележку на просторную площадь.
Луций нехотя проследовал за ним и ахнул, так же, как и часом назад, в пергамской гавани. Но теперь все эти корабли с гербами и значками казались песчинками по сравнению с тем, что открывалось его глазам.
Небольшие статуи и колонна с носами захваченных в морских битвах кораблей были не в счет. Огромный, но несмотря на это удивительно легкий, почти невесомый мраморный квадрат с вдавленной серединой, заполненной стремящимися к жертвеннику ступенями, высился перед ним. Ионические колонны, образующие порталы… легкокрылые площадки… и снова — ступени, ступени…
Всю северную сторону двора занимали многочисленные статуи из бронзы и мрамора, каждая из которых была столь великолепна и знаменита, что удостоила бы чести как афинский Парфенон, так и римский Форум.
Но Луций даже не взглянул на них — так захватили его внимание фризы с изображением смертельной битвы богов и гигантов.
Они выступали отовсюду — из углов, карнизов, и были так могучи, что им уже не хватало отведенного волей архитекторов пространства, в ход шли море, земля, небо… Обрушивающий молнии на восставших гигантов Зевс, казалось, достает взметнувшейся рукой до самого солнца.
Афина, как и ее отец, повернутая к Луцию лицом, порывистым движением указывала на горную вершину, где хорошо было видно ее святилище. За грозной фигурой Посейдона переливалось всеми красками море.
Радость победы, ликование сквозило в фигурах и лицах Аполлона, Диониса, Океана…
Растерянностью и смертельным ужасом веяло от чудовищ со змеиными телами и головами быков и львов…
Луций никогда не видел более совершенного и впечатляющего сооружения, созданного руками человека. И дело было не в размерах — египетские пирамиды были куда выше алтаря, но они вызывали лишь уважение, страх перед ничтожеством человека, а не священный трепет. Не в мастерстве: одно из семи чудес света — статуя Зевса работы Фидия в греческой Олимпии была пределом совершенства по сравнению с этими небрежными, а кое-где даже наспех сделанными скульптурными картинами, но, в отличие от него — величественного и безжизненного, они жили, ликовали, погибали…
И уже совсем ни в какое сравнение с алтарем не шла гробница царя Мавзола — Мавзолей, которую Луций видел мельком, проезжая через Галикарнас.
Луций повернулся к зачарованно глядящему на алтарь носильщику, хотел сказать, что увидел сейчас самое первое из семи чудес света, и вдруг, холодея, заметил, что тележка его пуста.
— Эй! — вскричал он, озираясь и видя вокруг одни восторженные лица. — Где мои вещи?!
— О, Афина!
Носильщик бросился вправо, метнулся влево. Возвратился с разведенными руками.
— Господин, не губи!.. У меня пятеро детей… Неужели ты хочешь, чтобы они стали рабами?
Кто-то из окруживших Луция зевак злорадно прошелся по адресу ограбленного римлянина. Тучный купец прошагал мимо, больно толкнув его в плечо, и пробурчал:
— Развелось в Пергаме римлян, шагу уже ступить нельзя, чтобы не натолкнуться на них!
— Так ему и надо!
В другой раз Луций нашел бы, что ответить всей этой толпе, дружно поддерживающей носильщика, у которого по щекам уже текли слезы. Но сейчас ему было не до этого. В сундуках лежало несколько кошелей с серебром и золотом для закупки оливкового масла и роскошная одежда для визита к царю. Но главное — там была легация.
