Медведев Ю. Колесница времени: Научно-фантастические повести. / Худож. Р. Авотин.; М.: Молодая гвардия, 1983. — (Библиотека советской фантастики). — 271 стр., 90 коп., 100 000 экз.Однажды на на таежном озере под Зашиверском на рассвете было замечено многогорбое чудовище, похожее на сказочного Змея Горыныча, его успели сфотографировать, однако, когда пленку проявили, на ней ничего не обнаружилось. С этого загадочного факта начинается фантастическая повесть «Чаша терпения». В книгу советского писателя вошли три научно-фантастические повести: «Чаша терпения», «Куда спешишь, муравей?», «Комната невесты».
…Что есть Красота
И почему ее обожествляют люди
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Тускло-серебристая нить прошила вкось небеса над редколесьем дальнего берега Енисея. По утрам река все чаще затягивалась пологом тумана. В зените над нашим городищем нить наткнулась на невидимую преграду, змеей поползла, заскользила вниз, на глазах раздаваясь к торцу. За долгие годы полевых мытарств я успел коечем полюбоваться. Видел лепестки нежно-розового сиянья, распускающиеся иногда в грозу над урановыми жилами. На таежном озере под Зашиверском как-то на рассвете заметил очертания многогорбого чудища с длинной шеей и крохотной головой — то ли сказочный Змей Горыныч, то ли иной посланец из обидно далеких времен — и успел-таки щелкнуть затвором, но, как водится, на фотографии ничего нельзя было путного разглядеть, и я выбросил пленку. А однажды в Охотском море, между Итурупом и Шикотаном, среди бела дня мимо нашего катера неспешно прошествовал лихо закрученный столб воды толщиной в два-три обхвата, не больше, но уж зато ростом он был примерно полкилометра, помнится, я даже рыб разглядел в этом бродячем аквариуме…
В общем, много я чего перевидал, и потому не особенно изумился ниспускающейся ко мне на городище серебристой нити, хотя сам не знаю, зачем встал с обгорелого комля лиственницы. Когда-то здесь был льяльный двор, и на комле, всего вероятней, мастера очищали от окалины свои еще пышущие жаром поделки.
Тем временем конец нити раздувался, расплывался.
В небе обозначилось подобие родника или озерца, окаймленного первым ледком.
Не знаю, кто как, но я себя чувствую в подобных обстоятельствах стесненно. «Не хватало еще вынырнуть оттуда какому-нибудь белобрюхому тюленю (он же тюлень-монах), занесенному в Красную книгу и спасающемуся среди облаков от окончательного истребления», — подумал я.
Родник завис надо мною метрах в тридцати. Между заледенелыми берегами заиграли разноцветные прожилки. И вот явилось в нем (или на нем) лицо Учителя. Я услышал его глухой, как дальние раскаты грома, заметно заикающийся голос:
— Утро доброе, Олег. Как раскопки? Прошу учесть: связь продлится не больше пяти минут.
— Насчет раскопок вам сверху видней, — громко сказал я. Говорить в небо с запрокинутой головой оказалось трудно: горло сжимали спазмы.
— Можете шепотом, — сказал Учитель. — Слышимость отсюда как с аэростата.
— За лето, — сказал я, — мы раскопали на холмах три поселения. Пока что три. Периоды — разные. Самое древнее принадлежит Афанасьевской культуре. В те времена лики знаменитых ученых еще не плавали по воздуху.
Учитель прищурил свои огромные миндалевидные глаза и пророкотал:
— Да, пять тысяч лет тому назад летать археологам по воздуху было незачем.
— А пока они летают, мы нашли бусы из жемчуга, литые золотые браслеты, подвески сердоликовые, украшения из электрона для конской упряжи. Итого — семьсот восемьдесят три подобных предмета.
— Здесь впору музей открывать, — сказал Учитель. — Прямо-таки сибирская Троя.
— А также вырезанный из бивня мамонта ритуальный жезл. С причудливым орнаментом, — не утерпел похвастаться я. — Ему всего-навсего восемнадцать тысяч лет.
— Каков характер орнамента?
— Все точки орнамента складываются в лунный и солнечный календари, — ответствовал я смиренно.
Тут никогда и ничему не удивляющийся Учитель откинулся как бы в глубь родника, возможно, развел невидимыми мне руками и усмехнулся. И я увидел у него за плечами безмятежное, как во времена Одиссея, море и даже различил барашки волн. Лицо мне приятно покалывало, будто я блаженствовал под теплым душем.