Усмешка скользнула по губам Никушора. Он протиснулся в подъезд и вошел в лифт. Выйдя на седьмом этаже, достал из-под надувного резинового коврика ключ, открыл дверь.
В квартире его встретил хаос. Мебель еще не успели расставить, и потому шифоньер стоял в прихожей, а на письменном столе лежал пылесос «Ракета». И конверт. Письмо было адресовано отцу.
Включив в комнате цветной телевизор, Никушор пробрался на кухню, открыл двери кладовки и швырнул туда табличку с надписью «Зверей не кормить». Там была настоящая коллекция запрещающих табличек: «Не сорить», «Не курить», «По газонам не ходить», «Не шуметь», «Посторонним вход воспрещен», «Раскопки не производить»…
В кухне на подоконнике стоял магнитофон. Никушор, зевнув, привычно нажал на белую клавишу. И тотчас в кухню вошел грудной голос мамы: «Никушор! Еда в холодильнике. Не пей сырую воду. Не уходи далеко от дома. Не дразни на пустыре собак. Мама».
Сделав кислую мину, он выключил магнитофон.
Заглянув в холодильник, потрогал ливерную колбасу, прозванную кем-то из мальчишек «собачьей радостью», и не стал есть.
Хлопнула входная дверь.
— Никушор, ты дома?
Это был голос отца.
Он не ответил. Если дверь открыта, зачем спрашивать?
— Неделю живем, — продолжал отец, — а порядка никакого. В этом хаосе ничего не найдешь. Ты не знаешь, где мой портфель?
Никушор с трудом пробрался в комнату и увидел, как его отец, Александр Филиппович Яган, став на колени, шарит руками под диваном. Из кармана его куртки торчал уголок конверта.
— Опять командировка? — с досадой спросил Никушор. — А как же велосипед?..
— В другой раз.
— И на озеро ты не пришел. А я, между прочим, ждал…
Сняв с шифоньера портфель, он молча протянул его отцу. Вздохнул. Пристально посмотрел Ягану в глаза.
— Ну что ты так смотришь? — не выдержал тот. — Понимаешь — надо.
— «Надо, надо»! — раздраженно повторил Никушор и, круто повернув в сторону, подошел к телевизору.
Молодой диктор говорил: «Как же нам быть с этим Мишкой: ждать, чтобы однажды, подобно Кате, сбежал он за «девять километров»? Или, уж совсем озлобясь на белый свет, преступил и более опасный рубеж? А может, послушаемся бабушку: приласкаем парнишку? И глядишь, выпрямится, повеселеет маленький человек».
Никушор краем глаза посмотрел на отца, но Яган уже выходил за порог. Он не слушал телевизор.
«Мы передавали…» — сказал диктор, и Никушор с треском переключил программу. В комнату ворвался джаз. На экране четверо молодых людей играли, приплясывая.
Никушор поднял с пола старенькую гитару отца. Она была сплошь исписана цветными шариковыми авторучками: «Тирасполь», «Григориополь», «Чимишлия», «Каменка», «Сахарна»… И всюду стояли даты, когда отец побывал в экспедициях. Никушор отшвырнул гитару.
Несколько минут он с каким-то остервенением выделывал коленца, приседал, прогибался, почти ложился на пол, волосы его растрепались, лицо раскраснелось. Наверное, вскоре он упал бы в изнеможении, но требовательный звонок отбросил его к двери. Распахнув ее, он лицом к лицу столкнулся с отцом.
— Плащ… забыл, — выдавил Яган, тяжело переводя дыхание.
— А больше ты, — едва переводя дыхание, спросил Никушор, — ничего не забыл?
Яган невольно полез в карманы.
— Всё на месте, — сказал он, пожав плечами. — Ну, будь!.. — и поднял кулак.
Никушор молча смотрел ему вслед. Затем с грохотом захлопнул дверь. Постояв некоторое время у двери, протиснулся между чемоданами и тюками к сетке с обувью. Взяв лаковые туфли отца, усмехнулся, распахнул дверь на балкон и бросил их с седьмого этажа.
— Туфли парадные забыл! — глухо крикнул он отцу вдогонку.
Яган видел, как с неба упали туфли. Сын явно озлился. Жаль. Он не хотел его обидеть.
За что же сын ему мстит? За что? В том, что сын ему мстил, у Ягана не было сомнений.
Он задумался. Мстил ли он кому-нибудь в жизни? Да, мстил.
И ему в который раз вспомнилось детство. Так ярко, что он даже на миг остановился. Но потом, махнув рукой, побежал.
Чьи это стихи? Кажется, Тютчева.
Как хорошо сказано: «при свете вечереющего дня». Да, годы идут, и вечер уже не за горами.
Яган не любил учить стихи наизусть, но отдельные счастливые строчки поэтов запоминал на всю жизнь.
«Мой детский возраст смотрит на меня…»
К чему эти воспоминания? К чему? Вечно лезут ему в голову воспоминания. И чаще всего не к месту. Чаще всего он смутно улавливал их связь с происходящим. Или вовсе не улавливал. А может, и не было ее, этой связи? Или она была глубинной? Лежала себе где-нибудь на дне, занесенная илом времени, как цепь от якоря затонувшего корабля…
Отмахнуться от детства не удалось: все мы вышли из него и рано или поздно к нему возвращаемся…
Яган поморщился. Ну какая, например, связь между его собственными туфлями и сапогами фашистов из далекого военного детства?
Во время войны в их дворе стояли оккупанты. Сняв черные, с раструбами сапоги, они расхаживали по газонам, нагло почесываясь.
