— Да что вы такое говорите?! — искренне возмутился воевода Кженский. Наши народы больше двух веков живут в мире и согласии. Да как ты только мог такое подумать!!
— К сожалению, Милав прав. — Вышата поставил свой кубок на стол. Судя по твоим словам, королем Сигизом Мундом кто-то манипулирует. И даже если самих полионов не смогут склонить на открытое противостояние с нами, то рассчитывать на вашу помощь в будущей войне нам не придется.
Кженский, пораженный словами тысяцкого, молчал.
— Вообще-то у меня тоже были подозрения по поводу непонятного шевеления иностранцев при дворе короля, — проговорил он тихо. — Но я не думал, что все это успело так далеко зайти!
В этот вечер легли поздно, потому что всем хотелось подольше побыть под защитой надежных стен и побольше поговорить с человеком, который тебя так хорошо понимает.
ШЕПОТ?
— Напряжение вокруг него очень велико.
— Ему нужно собрать все силы для отстаивания Света.
— Он не дрогнет?
— Нет. Он понимает, что любая, даже крошечная, неуверенность в Свете мгновенно открывает вход тьме.
— Понял ли он, какие силы группируются вокруг него?
— Он еще не видит Водящего, но тянется к нему изо всей силы.
— Хорошо. Надеюсь, он всегда помнит, что ходит по краю пропасти?
— Я видел, как он без содрогания заглянул в нее, не страшась, что она овладеет им.
— Пусть он не забывает о ее существовании, — тогда каждое мгновение жизни будет восприниматься им еще тоньше, еще трепетнее…
Утром долго не могли решить, что делать с «многоглазом». Ухоня настаивал на его немедленном сожжении (гигант-нагльбаар внушал ухоноиду непонятный страх). Милав был против. Вышата в дискуссии не участвовал, а мнением Калькониса никто не интересовался. Все решил голос Кженского, принявшего сторону Ухони.
— Я думаю, его нужно уничтожить, — сказал воевода. — Уверен — не пройдет и недели, как здесь объявится какая-нибудь малопривлекательная личность с бумагой короля о том, чтобы отпустить этот болотный кошмар на свободу.
— Наверное, ты прав… — согласился Милав с доводом воеводы.
Участь «многоглаза» была решена.
Росомоны собрались покинуть стены крепости, когда Кженский подошел к Вышате и негромко произнес:
— Опасайся дневного леса!
Вышата удивленно посмотрел на него, но едва успел открыть рот, чтобы расспросить подробнее, как воевода удалился.
— Что он хотел этим сказать? — спросил тысяцкий у кузнеца.
— Наверное, то, что даже в своей крепости он не волен открыть нам некоторые вещи…
Вышата внимательно посмотрел вокруг, помахал воеводе рукой в кожаной перчатке и тронул поводья.
«Слишком много вопросов и слишком мало ответов», — подумал он и твердо решил изменить это соотношение.
По мере удаления от крепости стал как-то неестественно быстро оживать Кальконис. У Кженского от него и слова нельзя было добиться, а сейчас его словно прорвало. Возбуждение сэра Лионеля заметил даже Вышата, которого, кроме военного дела, ничто не интересовало. Со своими наблюдениями он обратился к Милаву:
— Что это с нашим любителем словесности?
Милав сразу отвечать не стал. Он внимательно пригляделся к Кальконису. Словно невзначай коснулся рукой его лба, некоторое время послушал обильный словесный поток «философа».
— Он здоров, — сообщил Милав тысяцкому, — думаю, его чрезмерная возбужденность связана с тем, что он долгое время находился под чьим-то гипнотическим воздействием.
— «Многоглаз»?
— По-видимому. Другого объяснения я просто не вижу.
— Но почему они охотятся на Калькониса? Скорее, им следовало бы интересоваться твоей персоной — уж прости меня за такие слова!
— Кальконис знает не только дорогу в страну Гхот — ему известны многие обычаи, нравы, да и просто языки лежащих на пути государств. Без него я не дойду. И они это понимают.
— Выходит, нам следует беречь Калькониса надежнее собственной жизни?!
— Выходит, так.
— Ну и дела!
Тысяцкому не давали покоя слова Кженского: «Опасайся дневного леса». Ну, ночного — понятно: в потемках и собственную руку за лиходея принять недолго, но днем?! На всякий случай он разослал дополнительные наряды в авангард и арьергард отряда и даже позволил Ухоне произвести «невидимую инспекцию» всех постов. Ухоноид тотчас умчался выполнять ответственное поручение, а Милав заговорил с Кальконисом, у которого повышенная болтливость сменилась обычной созерцательностью.
— Вы не вспомнили, при каких обстоятельствах болотный нагльбаар мог слышать вашу речь в остроге Выпь?
Кальконис виновато улыбнулся.
— Сколько я ни пытаюсь, у меня ничего не выходит, — сказал он, словно кто-то не пускает меня в собственную память…
«А ведь это мысль! — подумал Милав. — Скорее всего, именно так и обстоит дело: Кальконису заблокировали память, чтобы он не опознал предателя, а когда мы стали выпытывать у него про тот случай — его решили устранить… Ничего не скажешь — серьезные силы противостоят нам!»
