Команда «Внимание». Аппарат щелкнул. Люди зашевелились.
— Ну, теперь пошли! — скомандовал руководитель.
— А он по какой дороге возвращается? — подошел ко мне «конский хвост».
— Вот по этой… — объяснил я, показывая на дорогу к турбазе.
— А мы можем его встретить?
— Навряд ли, — попытался я сказать правду, но, заметив разочарование на лице молодой женщины, поправился: — Впрочем, это вполне возможно, если не будете сворачивать с дороги…
— Вот с этой? — захотела увериться женщина.
— Да, с этой самой!
Экскурсанты тронулись в путь. Белокурая девочка оглянулась:
— А как же мы его узнаем?
— Он голый до пояса… В соломенной шляпе…
— Вот бы встретить его! — оживилась учительница со строгим лицом, что заставило самого старшего в группе посмотреть на нее чуть ли не с ревностью.
— Это будет блеск, — сказала гимназистка из Ямбола («Ямбол» было написано на ее нарукавной нашивке).
— Я его сфотографирую, — заявил руководитель с аппаратом. — Да, а у вас тут нет книги для посетителей, чтобы мы расписались? — вдруг вспомнил он.
— Книги нет. Но я ему скажу, чтобы он завел…
— А он женат? — спросила женщина в клетчатой косынке, когда была уже посередине наружной лестницы.
— Я же вам говорил — женат.
— А жена его — артистка? — спросила гимназистка из Ямбола, убежденная, что писатель должен быть женат только на артистке.
Я не решился возражать. Сказал просто, что не знаю точно, кто его жена.
— Но артистки здесь бывают? — тихо спросил меня руководитель.
Я кивнул утвердительно, взглядом давая ему понять, что мне не очень удобно касаться этого вопроса.
Руководитель кивнул в ответ, — дескать, понял, — и подмигнул, очень довольный тем, что получил ожидаемую информацию.
Смуглая молодая женщина, которая стала невольной свидетельницей нашего молчаливого разговора, покраснела.
— Извините, — обратилась она ко мне, немножко отстав от остальных, — вы не уточните все же, как он выглядит?
— Приблизительно как я… Нет, нет, намного выше… — поправился я, прочтя в ее глазах легкое разочарование.
— А глаза какие?
— Голубые, — решительно заявил я, уверенный, что это придется ей по вкусу, и не ошибся: она так покраснела, как будто голубоглазый писатель уже стоял перед ней…
— Благодарю вас… Спасибо…
— До свидания, товарищ сторож! — воскликнули несколько человек, когда были уже за калиткой. — Скажите писателю, что приходила группа его читателей…
— Хорошо, скажу… А вы мне пришлете фотографию? — спросил я.
— Обязательно. И когда пришлем, покажите ее писателю, — прокричал руководитель группы и повел свою пеструю команду по дороге к турбазе.
На повороте они помахали мне и скрылись из виду. Какое счастье, что писатель оказался на прогулке!.. Ах, какое счастье — и для него, и для них!
В юные годы заплаты на штанах были одной из причин моих страданий. Я весь цепенел, когда учительница вызывала меня к доске или даже когда мне надо было идти к чешме за водой. А теперь мой сын нарочно скребет свои новые джинсы куском черепицы, нашивает на них латки, замачивает в хлорке — чтобы слиняли — и прежде, чем надеть самому, дает их поносить младшему брату.
И в те же времена, когда заплаты были не в моде, если за трапезой невзначай падал со стола кусочек хлеба, тот, кто его уронил, должен был, подняв, поцеловать его и попросить о прощении. В селах люди присягали и клялись хлебом. Говорили: «Хлебушко, ты — наш кормилец, отец наш родной!», «Если не скажу правду, хлеб зрения меня лишит!» «Уж не считаешь ли ты себя важнее хлеба?» — говорили, когда кого-то приглашали к столу, а тот не садился. «Хлеб поцелую, ежели ты мне не веришь» — и так далее. У нас теперь это извечное для вчерашнего и для всех предыдущих поколений божество, называемое хлебом, горожане выбрасывают в мусорные ведра, и никому из них даже не придет в голову, что хлеб — это человеческий труд и муки. А в селах его скармливают скотине.
Да и вообще наш нынешний горожанин даже как-то враждебно смотрит на хлеб, потому что он, мол, одна из основных причин его ожирения.
«Хлеба и зрелищ!», «Хлеб и народовластие!», «Мир, хлеб и свобода!» — эти призывы звучали на протяжении всей тысячелетней истории человечества. Сейчас в цивилизованных странах о хлебе говорят мало или вообще его не поминают — теперь вызывают тревогу… в о з д у х и в о д а.
Когда-то людей больше всего волновало — уродится ли хлеб, не будет ли засухи или затяжного ненастья, теперь же — будет или не будет атомная война.
