И зашагал я, да так прытко, что через два дня добрался до комитетского поста в Караманице. Он был у самой границы, чтобы комитам легче было ее туда и обратно переходить. Рассказал я им, что со мной приключилось, а они отвели меня к воеводе. Завязали мне глаза, чтобы я не мог дороги запомнить. А когда сняли повязку с глаз, то вижу, очутился я в комнате, посредине стол, на столе — лампа, за столом сидит воевода, на груди крест-накрест два патронташа, молодой, взгляд колючий. Смотрит хмуро, ни тебе «здравствуй», ни «добро пожаловать».
— Если ты, — говорит, — шпион, мы тебя живьем изжарим!
— Я от турок бежал, а ты — «шпион». Да ты понюхай, я весь козлом провонял.
— Я тебя, — говорит, — не нюхать собираюсь, а проверять. И говори мне не «ты», а «господин воевода». Все, ступай и жди указаний!
Отвели меня комиты в хижину, а я все про воеводу думал: как он на меня глядел и грозился живьем изжарить. Нехорошо стало у меня на душе, да деваться некуда, назад мне ходу не было. Комиты мне прямо сказали: «Ты в наших руках, по ту ли сторону границы или по эту. Хоть там, хоть тут, мы везде тебя найдем. Не вздумай бежать!»
Такая была моя первая встреча с моим будущим воеводой, прозвище его было Калыч[6]. Он и впрямь проверил, кто я, потом дали мне оружие, зачислили в отряд. Делалось все ради Болгарии, а потому я подчинялся. Говорили: «беги!» — бежал, «стреляй!» — стрелял… «Эти ружья туда перенеси!» — переносил…
Чтобы «окрестить» меня, чтоб не мог я от них уйти, посылали меня все на кровавые дела. Поймают старые комиты шпиона, а мы, новички, его сбрасываем в Каракуз… Это была страшная пропасть, бездонная, в самой чаще леса. Столкнем человека и хоть бы звук какой. Сбрасывали мы, как нам приказывали, не спрашивая, за что. Раз воевода приказал, значит, так надо.
Был в отряде один боец, Фертига его звали, я с ним подружился. Рослый он был, крепкий, усы густые, закрученные кверху. На теле у него старые раны были, незарастающие — на Шипке он сражался. Стрелял без промаха. Когда мы напали на конак Хаджи Салиха в селе Райково, он меня, раненного, за ноги вытащил. Трое турок в дом меня затаскивали, а он снаружи один тянул и спас-таки. С тех пор я от него ни на шаг не отходил. Вместе мы ели, вместе спали, чтоб теплое было.
Был он мастер на все руки. Очень любил, когда мясо сварится, раздробить кости и мозг высасывать. «Нет, говорит, слаще водицы ключевой и косточки мозговой». И не позволял мне кости выкидывать.
Все у него здорово получалось, но Калыч назначил своим помощником не его, а Даракчию, потому что Даракчия всегда отвечал «Слушаюсь!», а Фертига иной раз возражал. Когда мы проржавевшие ружья стали продавать крестьянам, в турецкой части Болгарии, один Фертига осмелился сказать воеводе, что так не годится. Ружья были из тех, что Россия завезла в русско-турецкую войну народ вооружать. Потом, чтоб они не достались англичанам, их закопали в землю, а мы этими ружьями решили воспользоваться. Отрыли их, свалили в кучу — почти тысяча ружей оказалась… Попробовали из них стрелять — не стреляют! Калыч говорит: «Продавать будем! Организации деньги нужны». И начали мы их продавать от имени организации по пять лир за штуку. Вот тут-то Фертига и воспротивился:
— Кому это мы ржавые ружья продаем? Тем, кто завтра восстание подымет? Мы же их на смерть обрекаем!
Калыч велел ему замолчать, это, мол, дело верховного комитета. Комитет называли «верховным», потому что он находился в Софии. Поэтому и нас прозвали «верховистами», чтобы не путать с «внутренними» — другой организацией, которая боролась за освобождение оставшихся под турками болгарских земель.
Пять тысяч лир собрали мы от продажи ружей, а все мало. Наверху требуют: «Еще… еще». Поговаривали, что хотят пушки закупить, а для этого большие деньги нужны. Опять же ради денег напали мы на конак Кочоолу, турка из Энуздера, который награбил немало добра. Фертига предлагал один план — нагрянуть в село, схватить Кочоолу, когда он будет молиться в мечети, и отнять золото. Но воевода этот план не одобрил и приказал напасть на Кочоолу, когда тот был в конаке. Взялся сам лично руководить нападением… Но не сообразил, что конак охраняется, что каждый из слуг Кочоолу, а их было человек десять, а то и больше, вооружен, и каменная ограда вокруг конака метра два с половиной. Настоящая крепость!
