Я киваю, но все еще не знаю, правильно ли поступила и рада ли в самом деле этим смертям. Правосудие улиц свершилось без расследования и суда, и неизвестно даже, постигнет ли кара и других насильников и убийц. Я смотрю, как тела медленно кружатся на веревках. Нет, я
Ясень рядом со мной медленно выдыхает. Продолжает смотреть на виселицы, и из его плеч понемногу уходит напряжение.
Я отвожу взгляд от тел и только теперь замечаю стрелу, что вонзилась в одну из перекладин. На древке у нее нить с тремя привязанными к ее концу перьями. Длинными яркими перьями краснохвостого сокола.
На дальней стороне площади начинается какое-то волнение, отвлекающее меня от виселиц, – возгласы и лающие звуки приказов. Ясень хватает меня за руку.
– А вот и люди короля. Сейчас срежут тела и начнут допрашивать всех, кто попадется. Быстрей!
Я следом за ним пробираюсь через толпу, крепко держась за его ладонь. Мы спешим задворками и замедляемся, только оставив площадь позади. Ясень подстраивается под мой шаг, давая время выдохнуть. Я все еще немного не в себе из-за содеянного.
На конюшнях Ясень ведет меня в общую комнату.
– Посиди-ка и выпей немного воды, – говорит он мне. – Ты какая-то слишком бледная.
Я с признательностью беру кружку, опускаюсь на скамью и пью.
Он наливает воды и себе, садится на табурет и опирается затылком о стену.
– Ясень? – По коридору летит голос Дуба.
Ясень вскакивает и идет к двери:
– Мы тут.
Дуб, Сальвия и Рябина присоединяются к нам. Сальвия садится рядом со мной, обхватывает мои плечи руками и сжимает.
– Наш чудотворец, – говорит она. Радости в голосе не слышно, но тяжесть прошедшей недели из него как будто ушла.
Рябина подходит ко мне, падает на колени и берет меня за руку:
– Верия Терн.
– Рябина, что ты творишь? – Я пытаюсь отнять ладонь.
– Верия, – повторяет он со всей серьезностью и отвагой юности, все еще сжимая мою руку. – Я клянусь защищать тебя как родную сестру до конца моих дней.
– И я, – говорит Ясень со своего места. Миг спустя ему вторит Дуб.
Я смотрю на Ясеня и вижу, что взор у него сияет острыми гранями драгоценного камня. Дуб улыбается мне доброй ласковой улыбкой и опускает глаза на свои руки.
Рябина встает и занимает краешек скамьи рядом со мной.
– Вот так.
– Ты сделала благое дело, Терн, – говорит Сальвия. – Простой народ давно ничего подобного не видел. Может статься, другие Виолы будут в безопасности благодаря тебе. Уверена, что наша Виола была бы рада.
Какой бы жуткой ни была казнь, я знаю, что Сальвия права. И все же не могу успокоиться. Я поднимаюсь на ноги:
– Мне пора возвращаться к гусям.
Ясень кивает:
– Слыхал, что тебе недолго осталось с ними возиться.
Я растерянно смотрю на него – как они могли что-то узнать?
– Почему это? – спрашивает Сальвия.
– Джоа договорился во дворце. Терн будет работать с нами конюхом, как только отыщут другую гусиную пастушку на ее место.
Рябина со свистом выдувает воздух, легко заглушая мой собственный смеющийся выдох. Ну конечно, они не знают, кто я такая, хотя признаться и придется – по крайней мере в необходимости вернуться ко двору, даже если удавка не позволит большего.
Скоро, обещаю я себе. Раз убийцы Виолы уже наказаны, тянуть время больше нельзя. Но мне хочется еще денек-другой пожить гусятницей, еще несколько вечеров провести в общей комнате вместе с друзьями. Смерть Виолы слишком близка, слишком остра скорбь. Я не могу сейчас покинуть их семью, еще не пережившую горе, по сравнению с которым ноющая боль внутри меня наверняка меркнет.
Ясень кивает мне:
– А ты здорово поднялась в звании, знаешь ли. Некоторые ждут места на конюшнях много дольше, чем ты тут прожила.
Я качаю головой и заставляю себя ответить так, будто у меня и правда впереди эта жизнь:
– Не хочу никого огорчать.
– Не беспокойся, – широко улыбается Ясень. – Никто тебя не обидит, покуда мы рядом.
– И все мы знаем, что место дают достойнейшей, – говорит Рябина.
Я опускаю глаза на руки. Две недели назад у меня бы сердце выпрыгивало из груди от такого.
– Пойду все-таки в гусиный сарай, – повторяю я, вставая. – Потом еще нужно поупражнять тех жеребцов.
Я заканчиваю вычищать сарай и отправляюсь на гусиное пастбище лишь немногим позже обычного. Странно понимать, что меня не было всего с час. Кажется, что день должен был замереть, оборваться вместе с жизнями преступников. Как могло нечто столь важное совершиться быстрее вдоха?
Подходя к воротам, я сбавляю шаг, поднимаю глаза на голову Фалады. Она потемнела от пыли, грива слиплась и спуталась, но больше ничего не изменилось, нет ни следов гнили, ни признаков жизни. Я замираю и смотрю вверх.
– Фалада, – зову его.
