Прежде, чем она успела ответить, он легко скользнул по ее губам поцелуем, развернулся и пошел к длинному ряду стульев, где была свалена одежда. Некоторое время Кира ошеломленно смотрела, как он сгребает свои вещи и неторопливо идет к занавесу, потом слабо улыбнулась некоей особенной, обращенной к самой себе улыбкой, как умеют улыбаться только женщины. Она не ожидала этого слова — она вообще не рассчитывала его услышать, ведь их отношения были такими легкими и простыми, ни к чему не обязывающими и оттого удобными для обеих сторон. А теперь… С одной стороны, это приятно и волнующе, но с другой, может все осложнить. Можно, конечно, надеяться, что Сергей сказал это просто так — ведь многие говорят такие слова с легкостью, потому что под ними одна лишь пустота, а женщинам очень нравится такие слова слушать.
«Стас был бы на седьмом небе, если б услышал!» — вдруг почему-то подумала Кира и мысленно криво усмехнулась. Стас ведь уже чуть ли не записал Сергея в родственники и относился к нему с редкостным благодушием, хотя иногда, когда Мельников в его присутствии позволял себе вольности — обнять Киру или подшлепнуть — Стас ничего не говорил, но взгляд его резко сужающихся глаз наполнялся такой холодной злостью, что это пугало даже Киру.
Но Сергей ушел, а занятия продолжались, и вскоре она выкинула все это из головы, увлеченная разучиванием новых фигур. В одиночку было трудновато отработать движения правильно, но все же вскоре она приноровилась, перебрасываясь смешливыми взглядами с теми девушками, которые сегодня тоже танцевали одни. Для закрепления каждой фигуры она то и дело одалживала у Оксаны Ромку. Ромка одалживался охотно и быстро заявил, что вполне готов работать на два фронта, за что получил от Оксаны подзатыльник, правда, для этого той пришлось подпрыгнуть. Танцевать с Ромкой было легко и весело. По профессии он был электриком, по характеру — шумным и говорливым, безумно любил поэзию и знал наизусть множество стихотворений, которые и зачитывал постоянно кстати и некстати. Чаще всего лиричность посещала его во время танцев, что то и дело сбивало партнеров с ритма. Вот и сейчас, используя те моменты, когда Кира была в пределах досягаемости, он вещал, попутно делая шаги и раскачивая бедрами:
Не плачь, не плачь, мое дитя,
Не стоит он безумной муки.
Верь, он ласкал тебя шутя,
Верь, он любил тебя от скуки!1
— Мой юный друг! — в конце концов вспылила Кира. — Если ты не прекратишь мне мешать, я больше не буду тебя одалживать или вообще уйду — тоже!
Занятия закончились на пятнадцать минут раньше обычного, старый потрескавшийся стол наскоро уставили бутылками и пластиковыми стаканчиками, дополнив экспозицию парой небольших тортиков, столпились вокруг него и провозглашали тосты до тех пор, пока бутылки не опустели и от тортов в коробках не остались одни лишь крошки и пятна крема, а после этого снова включили центр и танцевали. Кто-то, с милостивого разрешения никуда сегодня не торопившихся преподавателей, сбегал в магазин. С четвертого этажа спустилась и заглянула на шум группа с современных танцев. Часть из них была знакомыми, часть вообще никто не знал, но остались все, и еще долгое время в зале горел свет и до самого потолка был наполнен он разговорами и смехом, музыкой и танцами, и Кира танцевала вместе со всеми — и классические танцы, и современные, повторяя движения за танцующими, и все сегодня давалось удивительно легко. Иногда даже чудилось странное — что она не просто слышит музыку, а чувствует ее каждой клеткой своего тела, и это музыка, а не блестящий усталым блеском паркет, стелется под ее ногами, и это она дает ей такую удивительную легкость, что можно взлететь в очередном сложном провороте… Вокруг было так светло, так ярко, столько жизни, ее захлестывало и крутило в этом, как крутит легкий камешек внутри высокой волны, и ей не хотелось обратно в тень. Совсем не хотелось. Не хотелось никогда.
