— Петруч-ч-ч-ио, — расшалилась не на шутку Лиза, — Молодец! Это зачарованное подводное царство. Здесь всё застыло в абсолютной неподвижности. Под нами покоится голубая пучина. Тут никогда не ступала нога… нет, опять не годится. Нога по воде…?
— Не плескало хвоста! Не мелькал ни плавник! — Петя, держа Лизу за руку, низко наклонился над водной гладью. — Лизка, а вот и рыба! Прямо подо льдом, здоровая как акула!
— Ты куда, здесь же скользко! — с этими словами девушка потянула Петю обратно и, неловко повернувшись, потеряла равновесие.
Её ноги заскользили, рука оторвалась от Петиной и попыталась ухватиться за снег, но от этого стало только хуже. Она проехала, словно на лыжах, несколько шагов и боком сползла в полынью. От испуга Лиза даже не пыталась сопротивляться. «Голубая пучина» с тихим плеском расступилась и сомкнулась над её головой.
— Собака моя, как нарочно, охотиться перестала, когда корм на исходе. Бывало, не дозовёшься из тундры. А теперь жмётся к палатке или, понурив голову, слоняется у лагеря, — озабоченно сказал Тимофей.
Они недавно перешли с Кириллом на «ты», и он ещё немного запинался, когда нужно было обратиться к Бисеру напрямую.
— А как охотятся ездовые собаки? Я знаю такое слово — «мышкуют». Ох, бред, я вспомнил. Лиса мышкует! А лайки?
— Они раскапывают норы леммингов и гоняются за дичью. Надо будет пойти подстрелить пару чаек, пока мой Песец совсем не оголодал. Отличная собака, этот Песец. Двухлеток, чистопородный, красивый, выносливый! Пока я летел, один мужик на него всю дорогу любовался. Просил всё, может, продам? Хороший, кстати, мужик. Ошейник мне подарил.
Он похлопал по толстому кожаному коричневому ошейнику с блестящими бляшками и потрепал по уху крупную белую лайку с чёрным ухом. Она радостно завиляла хвостом и, понюхав следы на снегу, потрусила куда-то по своим делам.
— Со мной, знаешь, пёстрый народец летел. Оленеводы, врач с акушеркой, буровики, охотники и два маримана. Этот был, конечно, охотник. Предлагал охотиться вместе. Слушай, винчестер у него… обалдеть!
— У тебя тоже ничего. Тим, а ты какие гнёзда сейчас смотрел? — спросил Кирилл.
— Есть такая птаха в Арктике. Зовётся — чистик. Они тут на скалистых островах живут. Чистики не улетают даже полярной ночью. А яйца кладут прямо в расщелины скал без всякой подстилки. Там же насиживают яйца и выводят птенцов.
— Тут надо насиживать так уж насиживать! Холодно ведь. В лучшем случае температура может подняться немного выше нуля.
— И я так думал, но оказалось — они странным образом не спешат садиться на яйца. И даже когда наконец приступают к делу, часто оставляют их надолго неприкрытыми. Вот я и стал это фиксировать. Хотел посмотреть, зависит ли вылупление от поведения самок.
— Так им же тоже есть надо. Ты подумай, Тим, это не юг. Здесь чтобы пропитание твоим самкам добыть, надо далеко от островов улететь, найти разводья и рыбку поймать.
— Видишь, на яйцах сидят самки. А кормят их, оказывается, самцы. И самочки, если уходят из своих тёмных щелей, идут не кормиться, а просто греться на солнышке и «болтать» на карнизах со своими соседями по гнездовью. Эй, глянь вперёд!
Решевский взял болтавшийся у него на шее полевой бинокль и навёл его на кочку с буровато-чёрной птицей с крючковатым клювом и белой грудкой.
— Это «фомка-разбойник», короткохвостый поморник. Гнёзда гаги нашёл, ворюга. Он их высасывает. И так ловко, что ты пустые от полных не отличишь. Послал бы Песца его спугнуть, да он удрал как на грех.
— А что, Песец обычно с тобой? Лиза мне чудные вещи рассказывала. Я не особенно поверил. Подумал, интересничает перед девчонкой мужик, — подначил Бисер Тимофея.
— Про чистиков? Трудно поверить, но это правда. Песец всегда увязывался со мной, когда я на обследования ходил. Я думал сначала, если будет мешать, то стану привязывать. Только гляжу, он птиц с гнездовий не сгоняет и яиц без разрешения не трогает. Бывало, я уйду без него, так он меня найдёт и сидит в сторонке, ждёт, когда я позову. Ну, правда, если я его не замечаю, начинает подвывать.
— А птицы как, не пугаются? — удивился Кирилл.
— Сначала страшно пугались, но быстро привыкли. И у меня такая трудность была. Я сам не хотел самок спугнуть, и старался обследовать только те гнёзда, откуда они «гулять» улетели. Но в чёрной расщелине трудно заметить чёрного чистика! И я выучить Песца!
— Значит, верно! Тимка — ты просто Дуров, — Бисер восхищённо хлопнул по плечу Тимофея, — и что?
— Ну, псина сначала не рубила, какого хрена мне надо, и подводила меня к занятым гнёздам. Зато, когда он понял, дело у нас пошло отлично. Он стал приводить меня тогда только к гнёздам без самок.
— И яйца не трогает?
— Нет! Только обнюхает и бежит дальше. Иногда, правда, всунет в щель лапу, на меня глянет виновато, и назад.
— Да-а-а, это номер! А что же чистик?
— Представь себе, вылупились птенцы как ни в чём не бывало. Не все, конечно. Но никакой особенной связи с гулёнами самками-мамками.
