— Ну, ты же знаешь, Марина, каким упертым бараном он временами бывает! — А это уже Дианка в нашем пока затихшем споре пустила в меня свою последнюю парфянскую стрелу. Ага, с какого-то перепугу и она тоже решила устроить себе сеанс экстренных мучений. И, разумеется, в споре со мной, она с Маринкой объединилась в том плане, что мужчины-маги — это отдельная ценность, которой ни в коем случае не полагается рисковать. Еще чуть-чуть и могли между собой вполне всерьез поругаться.
И таки да, эти спевшиеся кумушки снова по моему зову пришли ко мне вдвоем. Хм, ну, будем считать, что это они исключительно о правилах хорошего тона таким образом пекутся, не давая лишнего повода сплетникам, а не пытаются отрабатывать какие-то там невидимые постороннему глазу очки в борьбе за влияние на такого замечательного парня, как я.
Все! Все эти споры на ровном месте мне окончательно надоели! В конце концов, именно я купил этот проклятый кувшин, и, значит, в первую очередь распоряжаться, как с ним поступить, тоже имею право именно я. С самым решительным видом я ухватился ладонями за горлышко торчащего из вскрытого ящика артефакта.
По своей ли воле вы прикоснулись к артефакту? — Не то вспыхнули передо мной неизвестные, но вполне понятные мне символы, не то прямо в мозгу отпечаталась фраза-вопрос, только с запозданием принимая вид подобной зрительной иллюзии.
— Да. — Ответил я вслух, и это было последнее, что мне запомнилось из моего нахождения в пространстве своей комнаты.
— … В последний раз предлагаю тебе, боярин Иван, раскрыть место расположения вашей тайной базы, — вдруг прозвучали вполне явственные слова, произнесенные голосом Мартина Сергеевича, и я вдруг очутился в каком-то очень мрачном каменном помещении, освещаемом одними только красноватыми отблесками раскаленных углей в стоящей подле меня жаровне. И еще парочка таких ма-аленьких нюансов: в этом помещении я очутился прикованным за руки и за ноги к холодной и очень твердой и неровной стене. А несколько постаревший на вид Мартин Сергеевич в компании со звероватого вида мужиком в кожаном фартуке, надетом поверх голого торса, стояли напротив, и, сдается мне, ничего хорошего для меня подобное соседство отнюдь не сулило.
Скажете, сюр и гротеск, из разряда анекдотов о гордом партизане, не выдавшем свою важную партизанскую тайну на допросе в гестапо исключительно по причине того, что он ее никогда не знал? Только вот какая небольшая неувязочка в подобном заявлении: все дело в том, что расположение той базы, местом расположения которой интересовался у меня представитель спецслужб, я отлично знал! Как знал и то, что в данный момент там скрываются Дианка и Маринка, носящая под сердцем второго нашего общего с ней ребенка. Первый, Максим, тоже скрывался там же, как и две дочки-близняшки, Дашка и Ксюшка, которых родила мне Дианка пять лет тому назад.
— Молчишь? — Снова обратился ко мне Мартин Сергеевич, раздраженно кривя свои тонкие губы. — Ну, что ж, тогда не взыщи. Ради безопасности Руси мы вынуждены поступить так. Герасим, приступай.
И пришла БОЛЬ! Докрасна раскаленный железный прут шкворчал на моей груди, источая обильный белый дымок и аромат печеного мяса, а я орал, срывая голос, не в силах провалиться в желанное небытие.
— Не надейся, Иван, тут установлена особая система артефактов, так что уйти от нас в беспамятство у тебя не получится. Но все же мы, с Герасимом, вовсе не звери, достаточно сообщить нам, где скрываются изготовленные тобой химеры, и боль прекратится, — каким-то даже немного скучающим голосом уведомил меня, сквозь ткань надушенного платочка Мартин Сергеевич, когда докрасна раскаленная железяка на моей груди достаточно остыла и была снова помещена на угли жаровни.
— Нет… — практически прошептал я сорванным горлом, сам не понимая, к чему относится это «нет». К тому ли, что я отказываюсь говорить, или и вовсе заклинаю взбесившуюся вдруг практически совсем не иллюзорную реальность от повторения этой нестерпимой боли.
— Зря упорствуешь, у нас начинают говорить все, — увещевал меж тем меня мой главный мучитель. — Разница только в том, успеешь ли ты это сделать до того, как твоему телу будут нанесены неисправимые повреждения, или уже после, превратившись в кровоточащий и бесполезный кусок мяса. Решать тебе. Минут пять, пока греется инструмент, у тебя для размышлений еще есть.
