Его ладони снова нагрелись от силы, и что-то высвободилось в его разуме. Он потерял контроль. Воспоминания давили на него, крики братьев становились громче. Шрам на шее пульсировал. Его ноги дрожали, сердце колотилось, и внезапно ему снова стало четырнадцать. Среди деревьев мигали фонарики, торжественные лица родных расплывались и обретали четкость. Его обнаженная спина терлась о грубый камень алтаря, и он не мог пошевелиться… даже когда увидел блеск кинжала в руке Габриэля и понял, что он предназначен ему.
«Ж» – значит «жертва».
Айзека охватила паника, и он побежал от Джастина, ломая кусты. Его сила с содроганием ожила. И прямо как в ночь своего ритуала, он подчинился ее сокрушительным объятиям.
Все началось как обычно – с прилива непреодолимой боли и ярости, которую нужно было выпустить. И закончилось все как обычно. Он лежал ничком на земле, покрытой сажей и пеплом, в окружении доказательства своей уничтожающей силы.
Когда Айзек обрел ее, подобные срывы случались гораздо чаще. Несколько раз он терял контроль на публике, но с огромным трудом ему удалось побороть жар в ладонях, чтобы люди не смотрели на него так, словно он бомба замедленного действия, а не просто мальчик, отчаянно пытающийся держать себя в руках.
Затем был случай в Закусочной, когда его и без того плохая репутация ухудшилась.
А теперь это: очередная катастрофа. Очередная ошибка.
Айзек перекатился на бок и застонал. Последнее, что он помнил, это как он бежал в лес… подальше от Джастина.
– Черт, – прошептал он, мучаясь от чувства вины. Может, он никого и не убил, но все равно сжег целую поляну. Уничтожил часть леса просто потому, что не смог сдержать воспоминания там, где им место – в своей голове.
На дворе по-прежнему была ночь, но Айзек уже протрезвел, так что прошло какое-то время – может, несколько часов. Живот скрутило. Он никогда прежде не просыпался после срыва в одиночку. Его всегда ждал Джастин.
– Эй! – крикнул он, неуверенно поднимаясь на ноги. – Есть тут кто?
Его слова бесцельно прокатились эхом по поляне. Айзек попытался привести мысли в порядок. Наверняка он не мог отойти далеко от дома Готорнов. Айзек взглянул на луну, чтобы сориентироваться, – если он пойдет на запад, то выйдет либо к дому Джастина с Мэй, либо на главную дорогу.
Он начал было идти, но смог сделать лишь шаг, прежде чем по нему прокатилась столь сильная волна тошноты, что он упал обратно на колени. Его дыхание стало затрудненным, кожа покрылась испариной; мир закружился, ладони впились в пепел на земле. Использование силы всегда истощало, а в паре с еще не выветрившимся алкоголем – это перебор. Айзек застонал и закашлялся, но был слишком обезвожен, чтобы что-то вышло.
Не основатель, а жалкое подобие. Он заслуживал сгнить здесь, как одно из зараженных деревьев.
Айзек не знал, сколько он там сидел, дрожа всем телом, прежде чем через деревья пробился свет. Подняв голову, он осознал, что это луч фонарика, прыгающий из стороны в сторону.
– Эй? – выдавил он. Затем прочистил горло и крикнул еще раз: – Эй! На помощь!
От деревьев послышался шелест, и спустя секунду перед ним показалась Вайолет. Айзек прищурился от света телефонного фонарика. Когда его глаза привыкли, он заметил пятна грязи на бархатном платье. Ее колготки порвались, в алых волосах спутались ветки.
– Айзек. – Ее лицо выражало что-то непонятное, что он видел лишь раз – в тот день в ее спальне, когда она рассказала ему о Роузи. Будто ей было больно смотреть на него, но она не хотела отворачиваться. – Ты ранен?
– Не больше, чем того заслуживаю.
– Хорошо. – Вайолет присела перед ним, беспечно размазывая грязь на колготках, и приподняла его лицо за подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Его горло сдавило, живот сжался, но уже от иного жара, иного страха. Она протянула ему бутылку воды. – Вот, выпей.
Айзек никогда не пил ничего слаще. Когда он осушил всю бутылку, Вайолет поднесла телефон к уху.
– Да, – устало произнесла она. – Он цел. Можешь идти домой… я сама разберусь.
– Джастин? – просипел Айзек.
Она кивнула.
– У него выдалась плохая ночь.
– Черт… Простите.
– Думаешь, это единственное, за что тебе нужно извиниться? – недвусмысленным тоном поинтересовалась Вайолет.
И тогда Айзек ощутил что-то новое – ярость. Джастин ни за что бы не стал так разговаривать с ним.
– Я понимаю. Ты злишься на меня, я все испортил, ничего нового.
– Вот что ты говоришь себе? – тихо спросила она. – Что ты просто в очередной раз облажаешься и все испортишь?
– Тут и говорить нечего. Это правда.
