Размолвка между Охапкиным и Романовым началась с другой истории. Для колхозной машины потребовался бензин, заправляться стали на нефтебазе МТС на правах бедных родственников, да еще Романов потребовал ежеквартальной оплаты. Тогда Охапкин и обозвал его крохобором, за глаза, конечно, но до Романова донеслось. Более всего Ивана Ивановича раздражало то, что во всех случаях жизни он оказывался зависимой стороной перед МТС и этим приезжим чинушей. И сейчас, пользуясь паузой, которую им предоставил Коротков, задержавшийся у окна, они кое-что еще припомнили в упрек друг другу.
— Чтоб завтра же комбайн был в «Ударнике», — распорядился Коротков.
— Но чтоб колхоз немедленно погасил прошлогоднюю задолженность.
— Погасит после госпоставок. И прекратить всякий торг! — Коротков хлопнул по газете ладонью, порвав ее. — Или наш разговор закончится оргвыводами.
Близоруко щурясь, как будто тоскующе и с сожалением, Романов остановил продолжительный взгляд сначала на одном собеседнике, потом на другом.
— Уважаемый Алексей Кузьмич, меня послал сюда город, и вы должны сказать мне спасибо за то, что я добросовестно тяну лямку в этой дыре. Я — инженер, — тоном превосходства изрек он и пригладил свой оселедец.
— С такими рассужденцями лучше было оставаться в городе, а здесь извольте считаться с требованиями райкома, — отрезал Коротков, привыкнув оставлять последнее слово за собой. — Все, считаю вопрос решенным. Вы свободны. Минуточку, Иван Иванович! — остановил Охапкина в дверях. — Ты на машине? Забери попутно студентов, вон они толкаются возле чайной.
Из окна райкома Коротков видел, как студенты перестали бренчать на гитаре, со спортивной прытью посыпались через борта в машину, как Охапкин тем моментом успел заскочить в чайную — ему легче. Видел и Романова, размашисто прошагавшего через пыльный булыжник посада к легковушке. «Дубина стоеросовая! Навязался ты на мою шею со своим инженерным образованием, — проклинал его Коротков. — Этот знает себе цену, гонору-то сколько!» Подойдя к столу, он вспомнил, что хотел позвонить начальнику Новоселковского лесопункта, и тотчас, под горячую руку, взял трубку:
— Алло! Данилов? Как жив-здоров? Просьба к тебе большущая: хлеб не на чем вывозить, выдели хоть пару машин.
— Рад бы помочь, да не имею никакой возможности: последний месяц квартала, план горит.
— Надо, Александр Матвеевич. Подумай, что-нибудь выкроишь.
— Не вижу выхода, Алексей Кузьмич. Если я сорву план, меня не поблагодарят… Разве что фургон на днях прибудет из ремонта.
— Ну хорошо, — то ли соглашаясь, то ли с намеком на угрозу закончил Коротков.
Он устало и как бы недоуменно откинулся к спинке стула. Что-то стали пробуксовывать его распоряжения. Директор МТС — спесивый гусак, а Данилов-то — толковый мужик, всегда исполнительный, вдруг заартачился. Весной вон какую операцию с ним провернули! Надо было завезти большое количество семенного зерна на сортообновление, нашли способ: приказал поставить при въезде в Абросимово у моста шлагбаум и не пропускать ни один лесовоз порожняком со станции, прямо на платформах перевозили мешки.
В сорок первом году принял он здешний район, было трудней, чем сейчас, но помогала строгость военного времени, ни себе, ни людям не давал покоя, здоровье цотерял на этой незавидной службе и, казалось, мог честно оглянуться назад. А чего добился? Как был район отстающим, так и остался в хвосте. Медвежий угол. Ни дорог, ни техники, ни людей. Уж дал указание милиции выдавать паспорта только по разрешению председателя райисполкома — все равно едут из деревни всеми правдами и неправдами. Вот и убирай в сроки хлеб, не скандаль с председателями. Может быть, любой другой на его месте не смог бы сделать большего. Что ж, видимо, пора уходить в отставку — скоро конференция, и пусть другой, помоложе и посильней плечами, наляжет на эти неподатливые гужи. И уже не в первый раз он усомнился в надежности своего авторитета; конечно, его распоряжения выполняются, с его мнением нельзя не считаться — должность обязывает, но небось в душе многие думают: хватит командовать старику, покричал, пошумел — в сторону.
В скверном расположении духа Коротков походил для успокоения по кабинету и снова остановился перед окном, наблюдая улицу: около магазина толпились женщины с мешками и сумками, пробежали щебетливой стайкой школьники, прокатилась вниз по посаду машина с зерном. Два мужика в обнимку развалились на зерне, укрывшись одним плащом от ветра. Позавидовал им, их приятельской близости, той свободе, с которой они царствовали на возу хлеба. Вот разгрузят его на станции и совсем налегке потрясутся домой, и никто не побеспокоит их до утра, ни бригадир, ни председатель. А его, Короткова, и в полночь может поднять звонок, да и так не спится, особенно сейчас, в уборочную: вечная суета, горячка. Его торопят из области, он, в свою очередь, жмет на районщиков и председателей колхозов, чтобы порой сделать из невозможного возможное.
