В качалке посапывал Павлик, уголком вздернув верхнюю губешку. И перед этой ангельской душой почему-то раскаялся Сергей. Тихонько встал, опрокинул натощак кринку молока, как будто запивая отраву, и вышел из дома. У отца с матерью — корова, у тещи — корова: на обеих надо помогать косить.
Над Песомой пухнул туман, точно вода в ней была царная, а роса холодила ноги даже через резиновые сапоги. Солнце пойманной жар-птицей билось за темным гребнем бора, как будто злой похитник держал его там, но вот-вот оно должно было вырваться. Издали был виден красный платок тещи, слышалось, как цвиркает под бруском коса. После праздника-то можно было бы и попоздней подняться.
Ни словом не обмолвилась, когда Сергей подошел. Он тоже принялся косить молча, стараясь держаться поодаль от тещи. Видно, что она машет косой со злостью; одному бы косить-то. Наконец не стерпела, первыми же словами как ледяной водой окатила:
— Катьке этой хоть плюй в глаза.
У Сергея даже произошла спотычка в косьбе, но выровнялся и, продолжая работу, ответил:
— Чего это ты вдруг?
— А ты не знаешь? Хорош соколик, разгулялся! Едва увела домой. Вот что я тебе скажу: чужую курочку щипли, а свою за крылышко держи.
«Нет же, ничем я не виноват! И хорошо, что все так кончилось, пора выбросить из головы всякую блажь», — припоминая вчерашнее, подумал Сергей и все же отнекивался без той убедительности, которую дает только правота:
— Ну, поплясали, на то и праздник. Чего тут особенного?
— Я ведь знаю Катьку-то, она любого мужика собьет с толку.
— Заладила свое! — уже вспылил он, злясь не только на тещин допрос, но и на себя.
— Кончили. Только пойми, не худого я тебе желаю, — давая понять, что этот разговор ей тоже противен, сказала Наталья Леонидовна.
Поговорили. Все равно что дегтем перепачкались. Сергей не поднимал в сторону тещи головы, замашисто, со всего плеча, рубил траву, как будто в ней и заключалось все зло. «Скажет или нет Татьяне? — гадал он. — Хоть бы ее-то зря не расстраивала. Уйти бы сейчас куда-нибудь подальше, побыть одному». И он тоскливо оглядывал заречье, как будто попал в неволю.
По береговой тропинке время от времени проходили другие косцы, не догадываясь об их неурядице, пошучивали, завидовали, дескать, вон как дружно машут теща С зятем. Едва дождался Сергей, когда Наталья Леонидовна отправится домой, чтобы отпустить на работу Татьяну.
Солнце набирало высоту, под его напором уже тронулся, забродил духмяно-земляничный воздух, и на эту луговую приманку потянулись пчелы. Гладью излучистого плеса открылась, освободившись от тумана, река. Сергей дважды бегал к ней пить: гнало воду потом. Косил с непонятным упрямством, словно намеревался уработаться до забывчивости. Только когда уткнулся косой в полевую борозду, остановился, пораженный: цвел лен, вобравший в себя тончайшие оттенки голубого, всю нежность земли. При виде такого чуда замирала душа и хотелось долго и бережно носить в себе это чувство удивления.
В то же утро с Иваном Ивановичем Охапкиным произошел курьезнейший случай, имевший нежелательные последствия, ибо его председательский авторитет был изрядно подорван в буквальном смысле слова. И кем? Карпухиным гусаком-диверсантом! Быть того не может, поспешно усомнится недоверчивый читатель, чтобы такого монументального мужика, да еще наделенного чином, могла унизить проклятая птица!
И все-таки факт остается фактом. Опохмелившись у Василия Капитоновича Коршунова, Охапкип в полном благодушии шагал по деревне, как вдруг почувствовал, будто крапивой жигануло ногу. Он обернулся и, оскорбленный коварством гусака, подкравшегося к нему с вытянутой шеей, пренебрежительно цыкнул на него — гусак нехотя отступил, но тотчас последовало новое нападение, сопровождаемое воинственным шипением, послышался треск разорванного галифе. Наблюдавшие издалека за председателевым позором бабы покатывались от неудержимого хохота; знал он, что и окна изб глазасты — считай, вся деревня смотрела этот спектакль. Пристыженно зыркнул по сторонам: хоть бы камень попал под руку или палка! Пусто. И не нашел наш Иван Иванович другого средства спасения, кроме бегства. Бежал как-то скованно, стеснительно, зажав в кулак разорванное место, так что воодушевленный легкой победой гусак настиг его, когда он споткнулся о травяной холмышек, и на этот раз уже напрочь отхватил кусок материи на заднем месте.
— Цыц! Цыц, окаянный шипун! — отбивался Охапкин, пятясь к крыльцу Павла Евсеночкина.
Павловы брюки оказались ему опасно тесны, чувствовал себя в них конфузливо после привычных галифе, пузырями раздувавшихся на ногах. Пришлось старухе срочно штопать дыру…
Без малого месяц прошел, а стыдно появиться в Шумилине: каждый встречный ухмыляется и непременно поглядывает на новые галифе, как будто и на них отыскивает заплаты. Да и у себя в селе злословят, и до района донеслось.
