Он почувствовал себя отставшей от стаи птицей, когда одетый в спортивный костюм Алексей с пружинистой легкостью побежал вниз по тропе, а за ним солидной трусцой Сергей. И сердце ослабло, как при прощании, и сам себе казался маленьким, беспомощным: вот уж и старость насела на плечи. Пожили, помаялись. Да что бога гневить, не каждому он дал таких сыновей. Верушка — эта и совсем утешение родителям, всей школе ставят ее в пример как отличницу. Тоже упорхает из дому, такая пошла жизнь, что не удержишь возле себя. «Это уж мы, старые пеньки, будем на месте догнивать», — беспощадно подумал Андрей Александрович, с завистью глядя, как сыновья скатывают по запеску бревна, оставшиеся после сплава.
Он еще раз вошел в кузницу, потерянно потоптался вокруг наковальни, хотел снять подкову с порога, которую они с Сергеем выковали и прибили на счастье в первое послевоенное лето, — оставил, потому что счастье в кармане не унесешь, с ним надо родиться.
Пока крепили к плоту оказево, пока разжигали в нем смолье, небо с восходной стороны совсем потемнело, а за деревней без борьбы сникла, сплющилась под тяжестью осенней ночи недозрелая заря. Как только взялся огонь, так потерялись очертания не только берегового угора и лесного гребня, но и самых ближних ракитников, казалось, от всей вселенной остался лишь этот плот и огонь, освещавший ему путь в беспредельной тьме.
Алексей правил сзади шестом, Сергей стоял на носу с острогой, прикрывая для зоркости глаза ладонью. Было в их ночном поиске нечто фантастическое, точно и не рыбу они отыскивали, а неведомый подводный клад. Достаточно было взглянуть даже со стороны, как блуждает по реке этот странный, загадочный огонь, чтобы испытать какой-то языческий позыв. Может быть, он-то, а не столько сама рыбалка и манил их еще днем, когда сидели с отцом у кузницы? Ведь хочется же иногда вернуться к самым дальним своим истокам, к младенчеству души, когда она была проще, отзывчивей, и почему-то веришь, что произойдет ее очищение у этого тайного огня, и вся житейская смута отступит за его черту, как отступили и потерялись в ночи берега. Есть что-то колдовское в потрескивании смолья, в шипении упавших в воду углей. Плот движется по течению бесшумно, он будто бы вязнет в маслянисто-черной воде, только за шестом раздаются причмокивающие всплески.
Сначала обошли по кругу Шумилиху; напрасно Сергей всматривался в глубину — не прохватывал ее свет. Сигали побеспокоенные вертлявые плотвицы, но для остроги они были мелки.
Плот выносит на спокойный плес. Сергей добавляет в оказево дров, огонь вспыхивает ярче, так что на желтом песчаном дне видна каждая рыбешка.
— Левей возьми, левей! Кажется, она! — срывающимся на шепот голосом командует он брату и весь подбирается, подается вперед, того гляди сорвется в воду.
Алексею хочется перебежать туда, к нему, и своими глазами увидеть щуку, вышедшую жировать на мель, но обязанности распределены, он — кормовой, приходится налегать на шест.
— Есть! Прижал! Во шурует хвостом! — торжествующе вскрикивает Сергей. Он делает выдержку, чтобы щука устала, потом осторожно выводит ее на плот, и оба ахают от удивления.
— Ну и крокодил! Ловко ты!..
— Как раз в шею попал.
Щука еще шевелилась, тяжело завалившись между бревен, на черной ее спине играли отсветы огня.
— Вот это обрыбились!
— Ладно, хватит на ее любоваться, суй в рюкзак.
И снова крадется по реке подвижный костер, бросая причудливые светотени на береговые кусты. Маячат на плоту две очень похожие фигуры, два брата Карпухины. Очень хорошо, надежно им друг с другом в этом добровольном ночном дозоре. Можно без помехи делу переброситься словцом.
— Вот здесь где-то мы наган утопили, — вспомнил Алексей. — Колька Сизов случайно купил его вместе с гармонью у Голубихи, да ты знаешь.
— Кто стрелял-то из вас?
— Я. Тоже, между прочим, в щуку. Наверно, уж соржавел, и помина нет.
— Дай папироску.
Все плотней сгущался туман, мешавший хуже темноты, он был настолько ощутим, что изморосно оседал на лица. Стали натыкаться на кусты и отмели, отдаваясь воле течения. Временами становилось опасно, под бревнами закипала быстрина; казалось, плот может сорваться с какого-то водопада, так бывает, когда идешь на ощупь в кромешной тьме и выставляешь вперед руку, ожидая, что вот-вот оступишься. Против Ефремова причалили, снесли на берег оказево вместе с горящим смольем и сели отдохнуть у костра. Алексей сушил подмоченную портянку.
— Давно мечталось посидеть вот так у ночной реки, на полной свободе, — сказал он.
— Знаю, сам служил.
— Что ни говори, а красота в деревне!
— Отдохнуть в отпуске — это одно, а ведь, кроме лета, бывает еще ненастье, слякоть, мороз, снежные заносы, и при всякой погоде надо работать, — по-своему рассудил Сергей.
— Да, конечно… — согласился Алексей, почувствовав личную вину перед братом, который из-за них с Веркой не получил образования, по старшинству взял на свои плечи самую тяжелую ношу. Им выпали разные пути, и пусть они будут встречаться редко, зато именно такие минуты, как сейчас у ночного костра, останутся самыми памятными.
