— Новый пинжак обработал, в душу мать! Провалились бы скрозь землю эти Чучмары! Не могут лежневку наладить.
— На диффер сели, надо подкапывать, — сказал Сергей и взялся за лопату.
Напрасно ворочал глину — не помогло. И когда проглянуло уже вечернее солнце, а не догнала ни одна машина, когда стало ясно, что, возможно, придется заночевать здесь, в проклятых Чучмарах, он решил бежать в деревню, искать трактор…
К дому Сергей подъехал затемно, при свете фар. Не сразу вошел в избу, опустился на лавочку у крыльца, пригнетенный усталостью. Все тело гудело и, постепенно расслабляясь, избывая напряжение, начинало истомно отходить. Сдернул пудовые, облепленные грязью сапоги и, давая отдых босым ногам, поставил их на березовый корень.
Тут его и застала ефремовская Манефа Овчинникова, заохала, присев на лавочку:
— Ой, батюшко, задышалась, покуль бежала! Плохие стали ходоки. Хорошо, хоть ты дома. Не поедешь ли завтре на станцию?
— Не поеду, тетя Манефа, — без раздумья ответил Сергей. — Сегодня по шейку накатался.
— Ой, миленькой, чего же делать-то? — испугалась Манефа. Лицо ее, и без того длинное, еще больше вытянулось, брови плаксиво опустились шалашиком. — Зинка телеграмму пригнала, с ребенком едет. Как она добираться-то будет? А?
— Не знаю. Пойми, не могу.
— Придется самой пешком встречать хоть до Абросимова — плыть, да быть. Вот она, телеграмма-то. — Веря в ее убедительность, как в документ, она совала в руки Сергею бумажку.
Он молчал. Не зная, как отделаться от Манефы, появившейся на его беду, тупо смотрел вдаль, на лимонную полоску зари, просочившуюся под темным материком облака. Хоть бы ночь отдохнуть по-настоящему, вечно он кому-то нужен, словно только для того и существует, чтобы всем помогать, всех выручать. Трудно отказывать Манефе, потому что с дочкой ее Сергей работал в одной бригаде в лесу. Представил себе безответную Зинку, с какой-то постоянной печалью, таившейся в ее серых глазах, представил, как двадцать километров она терпеливо будет нести на руках ребенка, и окликнул Манефу, уже гремевшую цепью ворот:
— Не ходи завтра встречать — съезжу.
— Ой, батюшко, как камень снял! Дай тебе бог здоровья! — встрепенулась Манефа. — Я ведь какой ходок? До вас дошла и припилилась. Я уж и сама вижу, что ты шибко усталой, да кого, кромя тебя, просить? Нa-ко, телеграмму-то, чтобы не забыть поезд. Уж сделай доброе дело…
Ушла. Белый платок долго брезжил в сутеми, пока не скрылась в конце прогона за ригой.
И Сергей пошлепал вверх по лестнице, как был босиком, с одним только желанием — добраться до постели.
Утром, едва нога Ивана Ивановича Охапкина ступила на порог правления, задребезжал телефон. Лицо Охапкина исказилось страданием, когда услышал напористый голос Короткова:
— Иван Иванович? Приветствую! Докладывай, что у тебя на сегодняшнее число? Зерновых сколько убрано?
Охапкин глянул в сводку, поданную счетоводом, в которой выработка вчерашнего дня была неуверенно помечена карандашом — шесть гектаров, скошенных в Ильинском. Остальные бригады сведений не дали.
— Та-ак, сейчас посмотрим… — тянул он в трубку, соображая, что сообщать такую мизерную цифру рискованно. Не зная, велика ли прибавка сжатого в других бригадах и есть ли она, смело накинул еще столько:
— Значит, двенадцать гектаров вчера приплюсовали, итого — сто восемьдесят.
— Такими темпами ты до снегу не закончишь уборку. Посмотри, рядом в «Рассвете» уже заканчивают жать, а вы все раскачиваетесь. Как госпоставки?
— В этом вопросе хужее обстоит, МТС нас подводит — ни одного комбайна Романов не дает, всю технику разогнал по другим колхозам, приходится вручную хлестать снопы. Жатки пустили, снопы вяжем, а молотить нечем.
— Что за чертовщина! — возмутился Коротков. — В одном селе живете, не можете поладить. Сейчас доберусь и до него. Алло! Прими со своей стороны все меры, не порти мне отчетность. Хлеб в снопах — это еще не хлеб, понятно? Ладно, слушаю дальше. Лен? — продолжал пытать секретарь.
— Теребят ученики, пятнадцать гектаров убрали. Колхозников на лен пока не наряжаем — с хлебом бьемся.
— Когда же будете расстилать? Ведь не вылежится, и опять не примет завод. Плохи дела, Иван Иванович… Картошка?
В соответствующей графе стоял прочерк, да Охапкин и так знал, что ни одной картошины не выкопано. Вот про свою приусадебную колхозники, конечно, не забыли, потому что с ней зимовать.
— Не начинали, Алексей Кузьмич, уж чуток поосвободимся…
— Горожане нужны? Подумай, сколько человек разместишь. И поднажми самым серьезным образом, подними цифры.
