Пристыженный певец конфузливо замолчал. Быть может, смутил его неожиданный ночной свет? Серега с Танькой тоже спохватились, прибавили шагу. Молнии уже хлопали крыльями низко над полем. Гром настигал, ударяя с удалой раскатистостью, будто позади рушилась земля. Ветер упал откуда-то сверху, расплескал рожь: шипящий вал дождя катился по пятам и догнал, теплой картечью брызнул в спину.
Танька сбросила тапочки, побежала босиком, взвизгивая от дождяной щекотки. Серега тоже снял шагреневые ботинки и, подметая клешами прибитую дождем пыль, помчался к деревне. Было что-то шальное, дикарское в этом беге, в яростных вспышках молний и подхлестывающих раскатах грома.
Добежали до риги, прижались к стене, чтобы отдышаться и переждать ливень.
— Меня всю до ниточки вымочило, — ежилась Танька, отжимая мокрые косы. Платье плотно облепило ее тело, острее обозначились выпуклые ключицы и бугорки грудей.
— Накинь на плечи.
Она утонула в большущем его пиджаке и тихо засмеялась. Почему-то совсем не пугала ночная гроза, напротив, было любопытно наблюдать ее. Молния то стегала плеткой-семихвосткой по темному небу, пытаясь дотянуться до земли, то обессиленно металась жар-птицей над полем, освещая покорную рожь, прясла огородов, ивняк около окопов. Их выкопали в первый год войны, на всякий случай. Не пригодились, травой зарастают, а лучше бы совсем сровнять, чтобы не напоминали.
Серегино лицо, резко очерченное тенями, — казалось бледным, робкий пушок под губами серебрился при каждом сполохе: по виску от спутанных русых волос скатывались капли дождя. Таньке хотелось смахнуть их, она втайне была довольна, что дождь не убывает, весело дробит по дранке, удерживая в приятном плену.
— Серега, знаешь новость? Я на почте буду работать телефонисткой! — Танька, как бы подзадоривая, показала кончик языка. — Семен Михайлович обещал взять.
— Каждый день в Илышское надо топать, быстро угореешь.
— Нисколечко. Иван с Люськой ходят в МТС, а я что?
— Попробуй, — продолжал сомневаться Серега.
— Ты будешь служить далеко-далеко, а я тебя позову по телефону. Здорово!
Серега взялся за, лацканы пиджака, повернул к себе Танькино взволнованное лицо: была доверчивая ясность в каждой его черточке. И сомнения сами собой улетучились, поверилось, что станет она телефонисткой, и уже представился зимний вечер: желтый свет из окошка почты падает со второго этажа на правленскую гору, березы и провода пухнут от инея, мерзло гудит в столбах: Танька дежурит у коммутатора, а голос ее бежит по проводам за тысячи километров и находит его…
Небо раскололось над самой ригой, и, кажется, еще сильней хлынул дождь.
— Мама страсть как боится грозы, — спохватилась Танька.
— Скажешь, дождь пережидала.
От мокрых волос ее пахло снеговой прохладой, а губы дышали горячо, через рубашку чувствовалось. Серега на какое-то мгновение поймал их, и она резко отшатнулась, точно оттолкнуло грозовым разрядом.
— Воспользовался, что руки заняты!
Выскользнула из пиджака, побежала, разбрызгивая чистые лужи. В сполохах молний ноги ее казались ослепительно белыми.
Серега накинул пиджак и не спеша, как если бы дождя и вовсе не было, пошлепал к дому. Бегство Таньки не смутило его, потому что почувствовал и по ее глазам, и по голосу, что она ничуть не обиделась.
Как всегда в грозу, мать с бабкой бродили по избе, проверяли, закрыты ли вьюшки, заслонки, самовар, переживая, заглядывали в окна. Когда изба будто бы оседала от грома, бабка торопливо шептала:
— Свят, свят, владыко небесный!
Отец тоже не спал, но лежал в кровати, посасывая самокрутку. Возле него по-заячьи, столбиком, сидел Ленька. Только невозмутимый младенческий сон Верушки не смогла перебить гроза.
— Явился наш некрут! — сказала бабка, тронув Серегу за плечо. — Наскрозь пинжак-от?
— Велика неволя-то! Заладили чуть не каждый вечер в Ильинское ходить, наподдают вам с Витькой сельские, будете знать, — беспокоилась мать. — А тут еще гроза.
— Про што она? — Бабка придвинулась ухом к Сереге.
— Ругает.
— Чего ругать-то? Чай, не сахарный, не размок. Бывало, некругам-то уж давали погулять на слободе! Утром не будили, работой не маяли. Идут из Ильинского с гулянки, поопрокидывают прясла у прогона.
— С какой стати?
— А так позволено, забавляются. Утром батьки возьмут топоры, пойдут поправлять огороды.
— Интересно.
— Теперь не разгуляешься, некому поправлять, — сказал отец.
— Тебе в избе постлать?
— Не надо.
Серега повесил на шест около печки одежу и вышел в светелку. Кринка молока вечерней дойки стояла на подоконнике. Выпил ее, но все равно хотелось есть.
