— Вот бесспорные доказательства его вины, — жестко произнес он, протягивая владыке тетрадь с записями его бесед с Герасимом. — И позвольте напомнить, ваше высокопреосвященство, что тот, кто жалеет еретиков, рискует прослыть их пособником. Так не дайте же вашим врагам повод усомниться в вашей беспристрастности!
С тяжелым сердцем отложив перо, архиепископ сухо поблагодарил доминиканца и дал понять, что аудиенция закончена.
В Тайницкой башне Московского Кремля боярин Семен Чеботарев допрашивал схваченного прошлой ночью Ивана Волка Курицына. Изжелта-бледный, в разодранном дорогом опашне, с лиловым синяком во всю скулу, посольский дьяк сидел, упрямо угнув голову, и все еще походил на волка, но угодившего в капкан и окруженного псарями.
Видя старинного врага поверженным и униженным, Чеботарев не скрывал своего злорадства. Он на нюх не выносил братьев Курицыных, кичившихся своей ученостью и близостью к государю. К личной неприязни примешивалась и служебная ревность. Курицыны забрали под себя всю заграничную секретную службу, оставив ведавшему московским сыском Чеботареву одних разбойников, душегубов да лихоимцев, на которых не добудешь ни славы, ни почестей. И вот пришло время поквитаться, жаль вот только, что старший брат успел ускользнуть.
Вместе с Чеботаревым допрос вел игумен Волоколамского монастыря Иосиф, которому митрополит Симон поручил вести следствие по делу еретиков от имени церкви. Накануне Иосиф имел продолжительную беседу с государем. Великий князь разговаривал с ним, лежа в постели, последнее время он сильно недужил.
— Прости меня, отче. Я знал про новгородских еретиков, — со вздохом покаялся Иван Васильевич. — У меня Ивашка Максимов и сноху в жидовство свел.
— Мне ли тебя прощать? — возразил Иосиф.
— Нет, отче, пожалуй, прости меня.
— Государь! — торжественно произнес Иосиф. — Если ты подвигнешься на нынешних еретиков, то за прежних тебя Бог простит!
О чем еще говорили великий князь с волоцким игуменом, никому не ведомо, но все, кто знал Иосифа, подивились происшедшей с ним перемене. Давно ль он называл царя всего лишь Божьим слугой, которому нельзя покоряться, если он впадет в хулу и неверие, а тут вдруг объявил с амвона, что царь естеством своим подобен человекам, властью же подобен высшему Богу!
Сразу после этой встречи великий князь вызвал боярина Семена Чеботарева и повелел схватить еретиков, на которых ему укажет Иосиф Волоцкий. Кроме Ивана Волка Курицына взяли боярского сына Митю Коноплева, купца Кленова и бывшего духовника государевой снохи Ивана Максимова. В тот же день новгородскому наместнику был отправлен приказ схватить тамошних еретиков и везти их в Москву.
…Допрос длился три часа, но Иван Волк так ни в чем и не признался и только на прямой вопрос Иосифа: «Веруешь ли ты в Господа нашего Иисуса Христа?» — загадочно ответил: «Верую. Но еще больше верую в истину». Ивашка Максимов признал за собой вольномыслие, но греховную связь с государевой снохой с негодованием отверг. Купец Кленов рассказал, что торговал с купцами-евреями и говорил с ними о вере, однако остался православным телом и душой. Боярский сын Митя Пустоселов во всем виноватил братьев Курицыных, заморочивших ему голову льстивыми речами.
Ведя допрос, боярин Чеботарев искоса и не без удивления наблюдал за волоцким игуменом. Он давно знал и уважал Иосифа, но теперь это был словно другой человек — коварный и жестокий дознаватель, не скрывавший клокочущей в нем свинцовой ненависти к арестованным.
В канун Рождества открылся церковный Собор. Заседали в Большой Золотой палате Кремля в присутствии государя. Прошлой весной умерла великая княгиня Софья Фоминична, совсем немного пережив свою соперницу Елену Волошанку, и теперь, подобно многим вдовцам, потерявшим многолетнюю спутницу жизни, государь сразу постарел и еще больше ссутулился. Со стороны казалось, что он погружен в какие-то свои, одному ему ведомые думы и не следит за происходящим.
Шестнадцать подсудимых (пятеро москвичей и одиннадцать новгородцев) сидели на низких скамейках в дальнем углу палаты. Все они в надежде на снисхождение полностью или частично признали свою вину и теперь с напряженным вниманием следили за происходящим в ожидании приговора. И только новгородский дьякон Герасим отрешенно сидел с опущенной головой, весь погруженный в свои горькие думы. Подозрение, которое заронил в нем доминиканец Вениамин, не давало ему покоя. Неужто и вправду два самых дорогих ему человека — жена и брат — так подло и жестоко обманывали его?
Боясь получить подтверждение самого худшего, Герасим все откладывал объяснение с Умилой, как вдруг среди ночи в дом ворвались стражники и увезли его в Москву. Узнав, что отнего открестился архиепископ Геннадий, с которым его связывали многие годы общих трудов, Герасим замкнулся окончательно, на следствии угрюмо молчал, крамольные слова о Святой Евхаристии отрицать не стал.
