Разобравшись с мирскими делами, можно было подумать о душе. Как только государь смог ходить, он приказал отвезти себя на молебен в Троице-Сергиеву лавру. Тяжело опираясь на посох, долго стоял посреди монастырского двора, оживляя в памяти то жуткое февральское утро, когда их семью врасплох захватили люди Шемяки. Вспоминал своего полураздетого отца, униженно молившего о пощаде, и себя самого, шестилетнего княжича, в смертном страхе прятавшегося на колокольне. И теперь, стоя на этом самом месте, государь вдруг понял, что его спасение было неслучайным, оно означало, что Господь уже тогда предназначил его для будущих великих дел… [45]
Стылым декабрьским утром Умилу разбудил стук в дверь. На пороге стоял дьякон уличанской церкви Спаса отец Полихроний.
— Наших еретиков ночью привезли, — опасливо озираясь, низко прогудел. — И твой Герасим с ними. Говорят, всех на кострах сожгут! Вот страсть-то! Ты бы, раба Божья, сходила к владыке Геннадию. Может, смилуется?
Умила тупо посмотрела ему вслед, не в силах пошевелиться. Опомнившись, стала торопливо одеваться. Проснулся сын Мишка, спросил, позевывая:
— Ты куда, маманя?
— Я скоро, сынок, — пробормотала Умила, накидывая платок.
Заутреня в Софии еще не кончилась, но владыки на службе не оказалось. Когда прихожане стали расходиться, Умила подошла к соборному протоиерею и, поцеловав ему руку, спросила, где можно увидеть владыку Геннадия.
— На что тебе владыка? — насторожился протоиерей.
— Хочу за мужа просить, — волнуясь, прошептала Умила.
— Так ты подружия отца Герасима? — вспомнил ее протоиерей. — Вот горе-то! Весь наш причт его жалеет. Это доминиканец Вениамин, черная душа, его оболгал.
— Мне бы поговорить с владыкой! — напомнила Умила.
— Опоздала ты, раба Божия, — вздохнул протоиерей. — Нет у нас больше владыки Геннадия. Намедни наехали государевы люди, клобук с него прилюдно сорвали, по ланитам отхлестали и увезли в Москву. А донес на него его же келейник, будто бы брал владыка с попов мзду за поставление. Вот такие у нас ноне дела творятся! — с тяжелым вздохом заключил протоиерей и ушел в дьяконник[46].
Расспросив знакомых, Умила узнала, что приговоренных содержат в Покровской башне Детинца. У ворот башни ее остановил московский стражник с бердышом.
— Чего надо?
— Муж у меня тут! — всхлипнула Умила. — Мне бы повидаться!
— Не велено! Пошла отсюда! — прикрикнул стражник, ткнув ее в грудь тупым концом бердыша.
— Что тут у вас? — раздался чей-то повелительный голос.
Обернувшись, Умила увидела незнакомого боярина.
— Да вот жененка к мужу пришла. Говорю нельзя, а она не уходит!
— Мне бы только повидаться, господине! — рухнув на колени, взмолилась Умила.
— Ладно, впусти ее, — поморщился боярин.
Отворив окованные двери, стражник впустил Умилу в полутемное, холодное нутро башни. Здесь пахло мочой и погребной сыростью. На грязном полу, тесно прижавшись друг к другу, сидели приговоренные.
— Что, продрогли, богохульники? Ништо, завтра вас согреют! — ухмыльнулся стражник. — Который тут Герасим? К тебе пришли.
С пола поднялся узник, в котором Умила не сразу опознала мужа. Они отошли в дальний угол, и тут силы изменили ей. Сотрясаясь в глухих рыданиях, припала к груди Герасима, а он гладил ее по голове как маленькую, бормоча слова утешения.
— Как ты, свет мой? — гнусавым от слез голосом наконец смогла выговорить Умила.
— Теперь уже недолго осталось, — печально усмехнулся дьякон. — Рад, что свиделись напоследок. Жаль только, что Мишку обнять не доведется. Как он?
— Книгочей растет, весь в тебя. Уже всю Псалтырь дочитал, — слабо улыбнулась Умила.
— Ну все, хватит ворковать, голуби сизые! — рыкнул стражник. — Пора прощаться.
— Не ходи завтра на казнь, Милуша! — попросил Герасим. — Не хочу, чтоб ты меня таким запомнила.
Они обнялись. Внезапно лицо дьякона окаменело.
— Я ведь догадывался про вас с братом! — с трудом выговорил он. — Хочу знать перед смертью: Мишка — мой сын или Дмитрия? Только не лги!
Умила утерла слезы и, прямо взглянув в глаза мужу, бестрепетно ответила:
— Твой! Чем хочешь поклянусь!
— Ну, слава Тебе, Господи, — облегченно вздохнул Герасим. — Теперь и умирать не так страшно.
Вернувшись домой, Умила долго сидела в бабьем куте, бессильно уронив на колени руки, пока не принудила себя подняться. Надо было обряжаться по дому, доить корову, покормить сына. В рассеянности растопляя печь, сильно обожгла лучиной руку. Глядя на мгновенно вспухший волдырь, Умила подумала о страшных огненных муках, которые завтра придется вынести мужу. И тут ее осенило. Надо задобрить палача, чтобы он облегчил страдания Герасима! Денег у нее давно не было, но уцелели украшения, подаренные первым мужем: серебряные височные кольца, сережки с колтками, золотое обручальное кольцо с бирюзовым камушком и ожерелье из речного жемчуга. Сложив все в холщовый мешочек, Умила побежала на Духовское поле.
