Снова повисло тягостное молчание.
— Ты мне не рада? — волнуясь, спросил Дмитрий.
— Отчего же, рада, — пожала плечами Умила. — Только припоздали мы, Митенька. У тебя теперь своя жизнь, у меня своя.
Дмитрий встал, пряча разочарование и обиду. Предложил, глядя куда-то вбок:
— Сходим на могилу?
Сад по колено зарос молодой травой. Тоненькая рябина в изголовье могилы уже покрылась источавшими горьковато-миндальный запах розоватыми соцветиями, над которыми жужжали пчелы, торопившиеся ухватить последний взяток.
— Надо бы траву скосить, да все руки не доходят, — вздохнула Умила.
— Давай я скошу! — оживился Дмитрий.
— А ты не разучился в своих заграницах? — скупо улыбнулась она.
Охаживая бруском уже тронутую ржавчиной косу, Дмитрий кинул взгляд на притаившуюся в углу сада старую баню.
— Знаешь, о чем я мечтал в Риме? — признался он. — О нашей бане.
— Аль у них там бань нет? — удивилась она.
— Бани есть, термы называются. Только там ни пара настоящего, ни веников березовых.
— Ну так я истоплю! Попаришься с дороги, да и я помоюсь, а то рыбой пропахла насквозь.
Пока Умила хлопотала в бане, Дмитрий осторожно обкашивал яблони и груши, с наслаждением вдыхая запах свежей травы. Он не держал в руках косу уже много лет, и поначалу она не слушалась, но потом руки вспомнили, и трава стала ложиться ровными валками.
Прибежал с улицы Мишка. Он не сразу узнал Дмитрия, а когда узнал, то прилип к нему накрепко. Втроем они вернулись в дом, и Дмитрий стал выкладывать на стол подарки. Мишке достались детские шахматы, Умиле — ожерелье и браслеты муранского стекла. Герасиму Дмитрий привез изящную серебряную чернильницу с двумя отверстиями: одно — для киновари, другое — для обычных чернил. Чернильница тоже досталась Мишке.
Накрывая на стол, Умила стыдилась его скудости, но Дмитрий с удовольствием ел все подряд, говорил, что истосковался по обыкновенному ржаному хлебу. После ужина стал рассказывать об Италии, о ее великих городах — Риме и Флоренции, Венеции и Неаполе, о великолепных соборах и палаццо, о знаменитых палео — городских скачках, когда кавалькада всадников в ярких одеждах бешеным галопам мчится на неоседланных лошадях по узким городским улочкам. Мишка слушал, разинув рот, пока мать не отправила его спать на полати.
Переодевшись в оставшиеся от Герасима чистые порты и рубаху, Дмитрий вышел в сад. Из полуоткрытой двери бани еще курился, круто забирая в небо, легкий дымок. Раздевшись в предбаннике, Дмитрий перешагнул высокий порог и очутился в полумраке мыльни. Каменка светилась алым цветом и дышала ровным жаром. На бревенчатом полу лежали мелко нарубленные сосновые ветки, полок был застелен мягким сеном. В чугунном котле, висящем над каменкой, булькал кипяток, в большой кадке поблескивала родниковая вода, в маленькой кадушке доспевали душистые травы. Под потолком висели березовые веники. Во всем чувствовалась умелая рука хозяйки, знавшей толк в настоящей бане.
Дмитрий щедро плеснул отваром трав на сердито огрызнувшуюся каменку. Мыльня окуталась горячим паром, запахло мятой и душицей. Отворилась низенькая дверь, и в темном проеме появилась Умила. Нагота волшебно преобразила и омолодила ее, лицо разгладилось, пышные рыжеватые волосы свободно рассыпались по крутым плечам, гладкое тело отливало перламутром, болотные глаза смотрели ласково и загадочно. Эта была снова та Умила, которая все эти годы снилась Дмитрию по ночам, и, стыдливо прикрывая веником восставшую плоть, он глядел на нее так, будто увидел впервые.
— Ложись, я тебя попарю! — улыбнулась Умила, и Дмитрий послушно растянулся на душистом сене. Сначала она легко обмахивала его вениками, напуская волны горячего пара, потом стала хлестать наотмашь и в завершение сначала окатила из шайки нестерпимо горячей водой, а потом холодной родниковой.
Блаженно жмурясь, Дмитрий встал и, уже не стесняясь, скомандовал:
— Теперь я!
Умила послушно легла на полок, и он принялся нежно охаживать ее тело вениками, любуясь зрелой женской красотой.
— Ты не гладь, а хлещи что есть мочи! — приказала она. — Мы, бабы, все стерпим!
Тяжело дыша, они выбрались из парилки и сели на порожек бани, касаясь друг друга распаренными телами. Уже спустилась ночь, но было совсем светло. Прямо над баней висел молодой месяц, и где-то рядом самозабвенно свистел, щелкал и заходился в любовной истоме невидимый соловей. Оба молчали, захваченные этой новой, почти супружеской близостью. Впервые им не нужно было таиться, прятать свою любовь, и эта близость дарила им новую радость, такую же ровную и сильную, как жар каменки.
…Проснулся Дмитрий на сеновале. Внизу квохтали куры и горланил петух. Умилы рядом не было, но вот появилась и она, в холщовой рубахе до пят, пахнущая парным молоком.
— Спишь, лежебока? А я уже корову подоила!
— Иди ко мне! — задыхаясь от желания, умоляюще попросил он.
— Все такой же ненаеда! — притворно вздохнула она, развязывая платок.
