— Пойдет великий князь Московский на Великий Новгород, или сын его, или брат, или которую землю поднимет на Великий Новгород, королю садиться на коня за Новгород со всею Радою литовскою; если же король, не помирив Новгорода с московским князем, поедет в Польскую землю или Немецкую и без него пойдет Москва на Новгород, то Рада литовская садится на коня и обороняет Новгород. Если король помирит Новгород с московским князем, то возьмет черный бор по новгородским волостям, один раз, по старым грамотам. За это послы новгородские готовы целовать крест честному королю за весь Великий Новгород в правду без всякого извета.
Когда отзвучали последние слова договора, искушенные мужи многозначительно переглянулись. Получалось, что Новгород не переходил в подданство Литвы, а просто заключал договор о взаимопомощи на случай нападения третьей стороны.
Подписали договор от имени Великого Новгорода посадники Офонос Остафьевич и Дмитрий Исакович, посадничий сын Иван Кузьмич, от житьих людей Панфил Селифантов, Кирилл Иванович, Яким Яковлевич, Яков Зиновьевич, Степан Григорьевич. Им и предстояло ехать с посольством в Вильну. Толпа напряженно ожидала архиепископского одобрения договора и, услыхав слова: «Владыка благословил!», облегченно выдохнула.
На вечевую степень поднялся бледный от волнения московский наместник Яков Захарьин. Прокричал, надсаживаясь: «Люди новгородские, исправьтесь, помните, что Новгород — отчина великого князя! Не творите лиха, живите по старине!» Его не слушали. Нестройные выкрики «К Москве хотим!» — были заглушены слитным ревом вечевого большинства. На несогласных угрожающе надвинулись нанятые Борецкими ватажники. Полетели камни, хряснули колья, несколько человек с разбитыми головами пали на утоптанный снег.
Расходились с площади, оживленно переговариваясь. Мало кто тогда осознал всю глубину произошедшего разрыва. Говорили: эка невидаль! Новгородцам не впервой с Литвой дружиться, и люди там такие же русские, как и мы, и веру нашу сохраним в целости.
Пока посольство готовилось к отъезду в Литву, таинственно исчез толмач Путята, обычно сопровождавший новгородских послов за границей. Беглый толмач должен был перевести на два языка — латынь и немецкий — договор новгородцев с королем Казимиром, и теперь посольство осталось и без переводчика, и без договорных грамот. Хуже того, прошел слух, что Путяту перекупили московские лазутчики и что он за мзду немалую продал им копию договора. О том, какие еще секреты республики мог продать Москве много знавший толмач, Дмитрий Борецкий боялся даже думать.
Кощунственно поминая святых угодников, посадник кинулся на владычный двор и отыскал там дьякона Герасима, ведавшего библиотекой и переводчиками. Выслушав посадника, протодьякон задумчиво почесал выбритую на затылке «поповскую плешь» и уверенно изрек:
— Есть у меня человечек. Должен справиться.
По высокому резному крыльцу они поднялись в книгописную мастерскую, где в свете лучин скрипели перьями полтора десятка переписчиков.
— Бог помощь, грамотеи! — поздоровался посадник и, поморщившись, добавил: — Однако дух тут у вас тяжелый!
— Не взыщите, гости дорогие! — под общий смех ответил один из переписчиков. — Как едим, так и пердим!
— Митя! Малой! — позвал Герасим.
Встал русоволосый отрок лет четырнадцати, вежливо поклонился и вопросительно уставился на пришедших живыми карими глазами.
— Брат мой меньшой, Митя Герасимов, — представил отрока протодьякон. — Вот он-то тебе и нужен.
— А ты, я гляжу, шутник, отец Герасим! — осерчал посадник. — Тут важнейшее дело, а ты мне дите титешное суешь!
— Зря гневаешься, боярин. Митька хоть и юн годами, а уже три языка в доподлинности знает. Может разговор толмачить, может книги переводить.
— Что, взаправду три языка знаешь? — недоверчиво вопросил отрока Борецкий.
— Ведаю латынь, немецкий и греческий, — бойко ответил Митя. — Еще польский и еврейский понимаю, только говорю плохо.
— А ну проверим. Wo du erlernte deutch zu besprecen?
— Ich viel herumreiste, mein Herr! [5] — на чистейшем нижненемецком ответил отрок.
— Да ты не сомневайся, боярин! — встрял Герасим. — Он малый головастый, в Ливонии учился. Грамматику Донатову перевел, мы теперь по ней в школах ребят латыни учим.
— Ну а держать язык за зубами он умеет? — вспомнив Путяту, спросил Борецкий.
— Митька ганзейским купцам переводит, а уж они свои секреты блюдут пуще глаза, — успокоил посадника протодьякон.
Разговор продолжили в библиотеке Софийского собора, смотрителем которой служил отец Герасим.
— Ну вот что, тезка, — сказал Борецкий, извлекая из рукава сложенный вчетверо лист бумаги с текстом договора. — Надо перевести эту грамоту на немецкий и на латынь, а потом переписать на трех языках, да так, чтобы королю не зазорно было представить. И знай: от этого манускрипта много чего зависит, может, даже вся наша жизнь. Если справишься, возьму тебя с собой в Вильну. А не справишься, твой брат за тебя ответит. Уразумел? На все про все даю тебе сутки.
Оставшись вдвоем, братья долго молчали. Первым заговорил Герасим:
