То, что случилось дальше, было похоже на наваждение. Словно какая-то дьявольская сила кинула друг к другу новгородского боярина и венгерскую графиню. Каждое утро Дмитрий и Анна садились на коней и ехали в горы. В Карпатах бушевала весна, благоухали сады, гремели соловьи. Графиня была чудо как хороша в легком мужском камзоле, из выреза которого рвалась наружу упругая грудь. На белокурых, высветленных шалфеем волосах красовалась шапочка с журавлиным пером. Вишневые глаза смотрели темно и загадочно.
Вот когда пригодилась Дмитрию ненавистная латынь, которой его с детства пичкали домашние учителя. Графиня была приятно удивлена, узнав, что русские, которых в Европе считали варварами, оказались вполне цивилизованными людьми.
Она вместе отбирали коней, за которые Дмитрий заплатил не торгуясь. Вместе спускались в винные погреба замка, и Анна сама наливала ему на пробу янтарное вино из огромных бочек.
— Это токай, — говорила она, — вино королей и король вин. Его сладость и крепость возрождают человека. Оно приводит в действие разум и зажигает пламя любви.
Насчет разума получилось как раз наоборот, зато насчет любви все оказалось чистой правдой. И однажды ночью Дмитрий очнулся на медвежьих шкурах перед огромным камином. Багровые отсветы пламени играли на атласном бедре графини.
— Ты красив, как Парис, — шептала Анна, теребя его русые кудри.
— Если бы я был Парис, — отвечал польщенный Дмитрий, — я отдал бы золотое яблоко тебе, моя Афродита!
— Как жаль, что скоро нам придется расстаться.
— Я не хочу расставаться, — пугался Дмитрий. — Выходи за меня замуж! Я богат. У меня земли больше, чем у вашего короля.
— Но ведь ты, кажется, чуточку женат, — смеялась Анна.
— Пустое! — пьяно отмахивался Дмитрий. — Ради тебя я брошу все.
— Знаешь, Деметрий, — говорила она, отдышавшись после очередной любовной схватки, — летом у нас рай, зато зимой в замке холодно и страшно. Мои братья превратились в свирепых зверей. Они сажают пленных на кол и варят их живьем в кипятке. Когда они не воюют или не охотятся, они устраивают в замке дикие оргии. Я боюсь их. Теперь они хотят выдать меня за богатого старика из Трансильвании, чтобы получить выкуп и завладеть имением.
— Поедем со мной! Мы будем далеко, и твоя братья не достанут нас!
— Да, любимый! Увези меня! — страстно шептала Анна. — У меня есть священник. Он обвенчает нас. И тогда братья не смогут удерживать меня.
На следующий день католический священник тайно обвенчал их в домовой церкви. А ночью Анна разбудила Дмитрия.
— Вернулись братья! — в ужасе шептала она. — Они все знают и хотят тебя убить. Беги, любимый! Заклинаю, беги!
Всю обратную дорогу Дмитрий был сам не свой. Все смешалось в его душе: боль потери, жгучий стыд (струсил, сбежал!), запоздалое чувство вины перед женой и страх огласки. О его тайном венчании вроде бы никто из посольства не знал, но вдруг! Свинья скажет борову, а боров — всему городу…
Вскорости после достопамятного совета господ Дмитрия Борецкого призвал к себе московский наместник Яков Захарьин. Сначала посадник думал отнекаться за недосугом, но после совета с матерью решил все же ехать, дабы раньше времени не обострять отношения с великим князем.
Горбоносый венгерский конь бодро выстукивал копытами по сосновым плахам мостовой. Чуть сзади рысил оруженосец Прокша, дюжий молодец со шрамом через все лицо. Совсем молодым отроком Прокша прибился к ушкуйникам, ходил с ними на Двину, за малым не погиб в сражениях с туземными племенами и насквозь пропитался ватажным духом. Дмитрий ценил его за веселый нрав, собачью преданность и всюду брал с собой.
Миновав богатые усадьбы Неревского конца, выехали на Великий мост, с самого утра забитый народом. Вслед ему неслось:
— Борецкий Митька, сынок Марфин! Ишь, красуется!
— Недолго ему красоваться! Скоро Москва всем боярам укорот сделает!
— Чему радуешься, ослоп! [2] Москва нам всем укорот сделает.
Жеребец Дмитрия вдруг всхрапнул, пошел боком и толкнул краснощекую торговку свежей рыбой. Торговка шлепнулась наземь. Из рогожного куля со льдом поползли, разевая рты, еще живые лещи, судаки и сиги.
— Поберегись, назем, говно везем! — крикнул Прокша. — Что раззявилась, глазопялка! Людей не видела?
Да не на ту нарвался. Баба оказалась языкатая и боярского слуги ничуть не испугалась. Проворно вскочила, оправила подол и, уперев руки в боки, разразилась заковыристой бранью:
— Белебеня, буслай, чужеяд! Чтоб тебя громом убило, черт веревочный! Чтоб у тебя уд на лбу вырос!
Слегка ошарашенный таким отпором, Прокша в долгу не остался:
— Трупёрда! Ишь, как тебя разнесло. Поперек себя шире!
— Мухоблуд! Вымесок!
— Затетеха! Захухря!
— Бзыря! Негораздок!
— Колотовка! Куёлда!
— Выпороток! Божедурье!
— Ездова печная!
— Мордофиля!
Кругом хохотал народ, подбадривая искусных ругателей.
Наконец Дмитрию надоел этот бранный поединок, и он двинулся дальше, бросив торговке серебряную монету.
— Храни тебя Господь, боярин! — крикнула та ему вслед. — А только слуга у тебя все одно дурень!
— Лихие у нас бабы в Новгороде, — довольно ухмыльнулся Прокша. — Никому спуску не дадут.
