Старый воевода хмуро молчал, только побагровел прятавшийся в бороде шрам от сабельного удара. Зато живо вскочил на ноги архиепископ Феофил, вдруг явив решимость, которой ему всегда не хватало.
— Ты зачем сюда явилась, Марфа? — прикрикнул он. — Али звал кто? А обители жечь я не позволил! Мы тебя один раз уже послушались, и все понапрасну!
— То было лето, а теперь зима не за горами! — огрызнулась Марфа. — Под открытым небом московский князь долго осаду держать не сможет. Поморозит гузно и уйдет несолоно хлебавши.
Подал голос степенный посадник Фома Андреевич Курятник:
— Все одно не устоять нам, Марфа. Надо просить мира. А ежели мы воевать начнем, то и переговорам конец.
— Переговорничают с теми, кто за себя постоять может. А со слабыми да пугливыми никто договариваться не станет!
Господа отчужденно молчала. И в который раз остро почувствовала Марфа, как же не хватает ей сына Дмитрия.
— Думаете откупиться? Как бы не так! Сами утопнете и нас всех за собой утянете! — гневно вскричала Борецкая.
— Затвори уста, Марфа! — снова возвысил голос владыка. — Не то велю тебя под руки вывести!
— Добро! — горько усмехнулась боярыня. — Ну коли вы меня не хотите слушать, так пусть нас вече рассудит!
У дверей владычной палаты к Марфе подбежал ожидавший ее внук Васята. Как ни упрашивала его остаться дома, упрямо мотал крутолобой головенкой: я с тобой — и все тут. Одно слово — Борецкий!
…Вечевая площадь была пуста. Бронзовый немецкой работы колокол-вечник был весь в каплях осеннего дождя. В отличие от других новгородских колоколов он был «очапным» — качающимся. Один конец веревки спускался почти до земли, другой был привязан к рычагу, который раскачивал тяжелый купол колокола.
Марфа ухватилась за влажную веревку и потянула ее на себя. Колокол отозвался чуть слышным дребезжанием. Подбежал Васята, подпрыгнув, тоже ухватился за веревку, но и вдвоем они не могли заставить колокол зазвонить. И тут только Марфа поняла, как ослабела, исхудала и состарилась она за эти несчастные годы. Ей хотелось разрыдаться от осознания немощи своего тела, еще недавно налитого дерзкой силой.
— А ну-ка посторонись, боярыня, — вдруг раздался за спиной хрипловатый голос. — Не бабье это дело — в колокола звонить!
Ражий детина в рабочей сермяге и валяном колпаке, поплевав на руки, ухватился за веревку. И почуяв мужскую руку, колокол сразу отозвался радостным звоном:
— Бам-м! Бам-м! Бам-м!
Узнав знакомый голос, город тотчас навострил уши. Появились на площади первые вечники, и вот уже повалили толпы со всех пяти концов.
Когда площадь наполнилась, к вечевому помосту степенно двинулись посадники. Но, опережая всех, с молодой прытью взбежала на помост Марфа Борецкая, и вот уже разнесся над площадью ее натянутый как струна голос:
— Вольные мужи новгородские!
И полетели в толпу жгучие, пророческие слова. Пришел последний час испытаний, кричала Марфа, когда решается, быть или не быть Господину Великому Новгороду. Придет Москва, свяжет по рукам и ногам, переиначит все на свой чуждый лад. Вместе с вольностью исчезнет богатство Великого Новгорода, захиреет торговля, перетечет в московские сундуки его казна, а сам город превратится в московскую окраину.
— Так постоим же за Святую Софию, как стояли за нее наши деды и прадеды! — страстно выкрикнула посадница.
В наступившей тишине зло выкрикнул кто-то из вечников:
— Ишь как запела, а давно ль ты нас в упор не видела, богатством кичилась!
— Марфа дело молвит! — отозвался другой. — С Москвой нам не по дороге.
Выступил вперед славенский посадник Лука Полинарьин, давний недруг Борецких:
— Не слушайте Марфу, новгородцы! Она за сынов мстит, а нам дальше проживать надо. Нет у нас силы воевать, надо просить мира у великого князя. Верно я говорю?
Ждал криков одобрения, но в ответ полетела брань:
— Переветник! Заячья кровь! Тихобздуй! Продался Москве!
И вот уже закричали все разом, стали хвататься за грудки, четко хряснул первый удар, закрутились в толпе воронки драк, но все громче, все яростнее взвивался над площадью крик:
— Постоим за Святую Софию! За старину! За Великий Новгород!
Вече порешило оборонять город. Служилому князю Василию Гребенке-Шуйскому, степенному посаднику Фоме Андреевичу и степенному тысяцкому Василью Максимову наказали срочно собирать войско и готовить пушки. Каждой улице определили для защиты свой участок окружавшего город острога.
Услыхав приговор веча, Марфа не смогла сдержаться, слезы покатились по ее запавшим щекам.
Пока горожане готовились к обороне, архиепископ Феофил снова собрал совет господ. Втайне договорились просить у Москвы мира даже на самых тяжких условиях. 15 ноября большое новгородское посольство во главе с владыкой тронулось навстречу великому князю, но, опережая его, один за другим воровато выскальзывали из города и мчались припасть к государевым стопам именитые новгородские бояре.
