– Почему вы не пишете о монастырях, о тех, кто в них обитает? Они никогда не откажут вам в помощи, – сказала я. – В них непрестанно присутствует Бог, с того дня, как монахини посвятили жизнь вере, голос – только молитве, а мысли – духовному смыслу. Они прославляют Бога и Христа как единого всеблагого Господа вселенной, у них есть время выслушивать наши исповеди. Христос повсюду, он протягивает руку всем, хотя мы часто этого не видим, а просим о помощи, увы, только когда мы в беде. Он всегда терпеливо ждет.
– Я богобоязненна, – ответила она грустно. – Когда я была девочкой, честные сестры, учившие меня в школе, почувствовали мою любовь к Христу. Думаю, прежде всего во мне была склонность к их тихой жизни. Мне казалось, что они похожи на ангелов.
Мы были сиротами. Дом был полон детей. Отец приходил пьяный, крушил все, что под руку попадется, бил маму, а та не смела даже заплакать. Я среди ночи убегала к честным сестрам: их монастырь, конвент, был через дорогу, – но не говорила им почему.
– Это только наша тайна, – часто говорила мама, – и она останется в этом доме. Если ты проговоришься о ней, Бог тебя накажет за то, что ты жалуешься на своего отца. Отец нас кормит, а ты – его частица.
Сестры объясняли мои ночные появления тем, что я тоже хочу жить в конвенте, и сообщили об этом настоятельнице. Та вызвала маму и сказала, что для нее как для католички будет честью, если я войду в конвент и стану честной сестрой. У меня на лбу, говорят сестры, они видят крест: я избрана Богом.
Она помолчала, стараясь собраться с мыслями и чувствами.
– Хотите еще капучино? – спросила я.
– Да, – ответила она, – вы хорошо его готовите.
Мне показалось, что ее лицо подошло бы для портрета. Я ничего не сказала, но мы обе ощутили близость друг к другу.
– В конвенте было спокойно. По сравнению с родительским домом, где властвовали ежедневные ссоры и драки, конвент был раем.
Не могу вам описать, что значит быть ребенком и жить в беспрерывном страхе, что пьяный отец кого-нибудь убьет или покалечит. Я пыталась защитить маму, но она вырывалась и отсылала меня спать. Я чувствовала: она меня отталкивает, сердится, что я так напугана. Я упрекала ее, что она меня бросает; мне это было больнее, чем отцовские драки и ругань. Мамина преданность отцу задевала меня больше, чем его дикие выходки. Однажды он в пьяном безумии схватил с плиты посудину с кипятком и плеснул матери на руку – почему, дескать, ужин не готов. У нее и по сей день след, большой рубец она прячет под браслетом. Также она всегда скрывала правду о том, чем был ее брак, что творилось в доме.
После бесконечных оскорблений она еще и пела, ведь ему нравился ее голос, мыла ему ноги, а нас бранила, говоря, что это мы виноваты, из-за нас ему приходится столько работать и от стресса он пьет. Я уходила в школу и возвращалась в страхе, прислушиваясь, началась ли уже ссора, будет ли папа драться. Покой был только в школе, но было все трудней сосредоточиться от страха за маму: жива ли она, а вдруг избита или ранена, а кастрюли и тарелки раскиданы по полу? А если мама опять в ярости скажет, чтоб я шла в свою комнату?
Я не могла понять отцовской ревности. Он почти всегда подозревал, что она ему изменяет, бил ее, пока из носа кровь не пойдет. Битье обычно кончалось тем, что папа силой тащил ее в ванную, пускал холодный душ. Ссора завершалась поцелуями и сексом. Несколько раз у мамы случались выкидыши от его побоев. Однажды у нее лопнул мочевой пузырь. Она так и не сказала врачам, что было причиной беды.
Позднее я поняла, отчего она так яростно гнала меня в комнату: боялась, как бы он меня не убил. Ее он никогда не забил бы до смерти, потому что любил с детства. Она не жаловалась, что ей больно, даже пела его любимые песни. По ночам они долго смеялись, а я плакала от страха. Когда я выросла, я подумала: а может, ей нравилось такое отношение? Потом я читала о садомазохизме.
Католическая церковь помогала нам деньгами, все дети ходили в частную школу. Сестры видели, что я изменилась, и однажды вызвали маму на беседу. «Что ты наделала? – закричала мама. – Я же тебе говорила – никто не должен знать, что происходит в доме! Это семейное дело, только моя забота, а не ваша, не детская», – повторяла она перед встречей в классе. Вернувшись, она обняла меня и сказала, что главная сестра сообщила ей, что меня выбрали – я пойду в конвент, чтобы стать честной сестрой и посвятить жизнь Христу. Она дала свое согласие.
– Ты самый счастливый ребенок, раз они тебя выбрали. Видят у тебя на лице знак, что ты должна посвятить себя церкви. Ты будешь жить с ними.
В тот вечер я долго смотрелась в зеркало и не видела у себя на лбу никакого креста. Может, это потому, что я грешница, вот и не могу его увидеть, решила я. И все-таки было тяжело покидать наш дом. Отец меня даже поцеловал – единственный его поцелуй, который я помню.
В конвенте было тихо, как в раю.
Повезло мне, говорила я себе, что я живу в этом покое.
