Спасение пришло внезапно – когда уже и простыня была выдернута из ящика и брошена на тахту, когда уже и кологривские брюки полетели в угол, когда и красные Ларисины босоножки с мягким стуком пали на ковер…
Кологрив задумался на секунду, и шмыгнул в ванную.
Хищной птицей метнулась Лариса за ним следом.
Ларисина рука мягко обхватила защелку и бесшумно заперла Кологрива.
Минут пять он мог просидеть там, считая случившееся шуткой. Минут десять взывал бы, полагаясь на силу словесного убеждения. И лишь тогда бы понял, что птичка улетела и надо ломать дверь.
А Ларисе, чтобы одеться, такой прорвы времени и не требовалось.
Как Кологрив объяснит Валентине выбитую дверь ванной, Ларису не беспокоило. Конечно, любопытно было бы послушать его вранье, но оставаться ради этого, право, не стоило!
На прощание Лариса сгребла в кучу брюки, свитер, ботинки и носки и, встав на кресло, затолкала все это имущество в щель между антресолями импортной секции и потолком. Место было надежное.
С босоножками в руках, без малейшего угрызения совести она прокралась в прихожую, выскочила и понеслась вниз.
Она чувствовала себя истинной Коломбиной, имеющей природное право выкидывать такие фортели. Должна же наконец и на потерявшего совесть Кологрива найтись управа? Вот она и нашлась.
И будет сегодня вечером странный скандал. Обнаружь Валентина под тахтой чужие колготки или там шпильки в ванной, она, ей-богу, спокойнее бы к этому отнеслась, дело понятное. Но как объяснить сломанную дверь ванной? Странный, однако, посетил квартиру вор – пробравшись через водопроводную трубу, он не тронул ни хрусталя, ни японского магнитофона, а на что же тогда польстился? Ну? Задачка для Шерлока Холмса?
– Шерше ля фам! – сказал бы Холмс Валентине. Но – которую из многих подозреваемых?
Преступницей же, цокающей каблуками по асфальту, овладела жуткая мысль – хоть Коломбине и дозволено все, однако есть еще и Уголовный кодекс со статьей двести четвертой о хулиганстве…
Поскольку все деловые свидания была отменены, Лариса решила искупить вину перед Асей и провести вечер у нее. Вскоре она подъехала к дому на такси. На коленях у нее лежал здоровенный, ярко-зеленый, чуть ли не в натуральную величину игрушечный ракетовоз.
– Тетя Лариса пришла! – завопил Дениска и пискнул так, что Ася с кухни не могла его услышать: – Лариска плюс Дениска! Лариска плюс Дениска!
С кухни пришла Ася в халате и фартуке.
АСЯ. Совсем нас забыла, как в знаменитости выбилась…
ЛАРИСА. Вот видишь, не забыла. Держи, Дениска! Еле дотащила.
ДЕНИСКА. Ой, ур-р-ра-а-а-а!
АСЯ. Ты с ума сошла! Для него же гараж нужен!
ЛАРИСА. Зато какая расцветка!
ДЕНИСКА. У меня как раз не было ракетовоза. У меня были два танка, самолетики и подводная лодка, а ракетовоза не было.
ЛАРИСА. Откуда у тебя подводная лодка?
АСЯ. Обломал мачты у яхты и сказал, что теперь она будет плавать под водой. Ты, я вижу, к нему в гости пришла. Ну, поиграйся…
ЛАРИСА. Знаешь, да. Душевного просветления захотелось.
АСЯ. Ну, резвись. Только не пришлось бы тебе век ходить в гости за душевным просветлением!
Лариса хотела ответить, но взглянула в лицо подруге и промолчала. Ну что поняла бы в ее ответе женщина, у которой вместо лица – маска вечной озабоченности и усталости, якобы дающая ей право читать другим мораль? Лариса удивилась, что она раньше не догадалась об этом и пыталась приспособить к чужой маске свою многогранную душу. Поэтому она промолчала, а Ася ушла на кухню.
ДЕНИСКА. А рисовать будем?
ЛАРИСА. И рисовать будем, и книжку читать будем.
ДЕНИСКА. А меня папа писать научил!
ЛАРИСА. И много букв ты уже знаешь?
ДЕНИСКА. Каких еще букв? Я целое слово пишу!
Он отыскал фломастер, бумагу, вывел букву «А», подумал, слева от нее поставил «П», и так, задом наперед, действительно изобразил слово «ПАПА».
ЛАРИСА. Да, папа у тебя – педагог…
Она хотела было заняться алфавитом, но Дениска уже тащил танки, самолеты и солдатиков. Пришлось играть в войну.
Но вернулся в конце концов с работы Дима, и все поужинали вместе и уложили спать ребенка. Тогда Лариса поняла, что пора сказать соседям «спокойной ночи».
Поднялась она к себе и призадумалась – похоже, свершилось… Ведь было у нее в руках пресловутое «море нежности»! И не ее вина, что оно вдруг оказалось ненужным. Стало быть, следует устремиться к чему-нибудь другому. Вот только к чему бы?
И первое, что пришло на ум, – а неплохо бы теперь шума, музыки, танца какого-нибудь безумного, чтобы отпраздновать свою победу и над Кологривом лично, и над нелепой тягой к нему.
Откуда-то издалека донесся аккорд – то ли гитарных струн, то ли мандолинных. Лариса распахнула окно, чтобы впустить музыку, и зарождающуюся песню, и ночь, внезапно засверкавшую искрами далеких фонариков.
– Карнавал! Карнавал! – услышала она веселые, торжествующие голоса тысячи Коломбин.
– Карнавал! Карнавал! – закричала сама и ринулась куда-то, может – сквозь стену, а может – сквозь ветер, черт знает куда, на шум, на звон тамбуринов.
