Николай Евграфович, поломавший при посадке салазки аэроплана, установил двигатель на свой второй аппарат и хотел снова подняться в воздух, но его иностранные коллеги и соперники решительно воспротивились. Они доказывали жюри, что летать можно только на одном аппарате и что перейти на второй допустимо лишь в том случае, когда первый разбит вдребезги.
«В пылу соперничества, – не без ехидства заметил по этому поводу один из репортеров, – милые французы забыли, что в этом случае обыкновенно и авиаторы разбиваются „вдребезги”».
Попов тоже не считал аргументацию своих соперников убедительной, но иностранцы настаивали на своем.
– Господа, – пытался урезонить их Николай Евграфович, – вы же прекрасно знаете, что регулямин[10] состязаний не выносит за черту дозволенного подобные варианты. Почему же вы не желаете с этим считаться?
– Потому что вы, господин Попов, – не выдержал Христианс, – стараетесь правдами и неправдами перехватить все призы, и, естественно, нас не устраивает такое положение вещей. Никто не может быть поставлен в особые условия, даже если сие и не оговорено в регулямине.
– Но если каждый, не согласуясь с ним, будет действовать по-своему, начнутся хаос и анархия.
– Вы можете говорить что угодно, но мы ни при каких обстоятельствах не допустим ущемления наших интересов.
– Если вы, господа, свои интересы ставите выше той благородной цели, которая должна руководить всеми нами, то нам не по пути.
Попов подозвал присутствовавшего при этой перепалке редактора газеты «L'Auto» Жоржа Лефевра и сделал ему, как представителю специального автомобильно-авиационного издания, имеющего большой авторитет, категорическое заявление о том, что его терпению пришел конец.
– В такой обстановке честная спортивная борьба становится невозможной, – сказал он. – Мне остается лишь одно: упаковать свои аэропланы и уехать.
Приближался вечер. Страсти постепенно угасли. В девять часов полеты были официально закончены.
Попов отправился к себе на дачу, чтобы немного передохнуть. По дороге он встретил одного из устроителей состязаний, и тот, что называется, огорошил Николая Евграфовича:
– Вы знаете, по всей вероятности, высота вам все-таки засчитана не будет, господин Попов...
– Как же так? Почему вы позволяете себе столь неуклюжие шутки?
– Я не шучу и прошу вас выбирать выражения поаккуратнее.
Попов разволновался. Человек, достоинством которого были спокойствие и выдержка, столь необходимые покорителю воздуха, случалось, выходил из себя при соприкосновении с некоторыми сугубо земными делами.
– Но кто же, собственно, тут распоряжается, хотелось бы мне знать? – сердито сказал Николай Евграфович. – Главный судья полковник Ильенко заявил, что я могу лететь на высоту, а теперь мне говорят, что это – «не считается». Кому же в таком случае верить?
В это время подошел сам полковник Ильенко. Николай Евграфович обратился к нему.
– Ну что ж, – решил тот, – поскольку возникли определенные разногласия между устроителями и судьями, вопрос будет передан на рассмотрение жюри.
Как бы там ни было, итоги третьего дня авиационной недели порадовали петербуржцев: Попов достиг на своем аэроплане небывалой высоты, Христианс совершил полеты над морем и с пассажирами, Моран демонстрировал в полете такие «фокусы», что у зрителей дух захватывало.
А Винцирс... «Винцирс, – как писал о том репортер «Биржевых ведомостей», – ходил по полю и от злости кусал губы». Баронесса де Ларош по-прежнему блистала разнообразием парижских туалетов, но от земли так ни разу и не оторвалась. Карикатуристы столичных газет взяли ее под свою «дружескую опеку» до самого конца состязаний.
Интерес петербуржцев к событиям на Коломяжском ипподроме нарастал. Буквально весь город, от мала до велика, жил ими.
Газеты печатали извещения:
«С целью осведомления публики о состоянии погоды и возможности совершать полеты авиационный комитет получил разрешение на установку двух сигнальных столбов: первого – на Кронверкском проспекте, у Троицкого моста, второго – на Марсовом поле, против Троицкого моста. На этих столбах будут выставлены сигналы с извещениями публики на случай отмены полетов, равно как и в дни, когда назначенные полеты отменяться не будут».
«Ввиду большого количества желающих осматривать летательные аппараты для осмотра их установлено время с десяти до двенадцати часов ежедневно. Плата за вход на аэродром (со стороны Ланского шоссе) 50 копеек».
Четвертый день состязаний вновь оказался удачным для его участников. И погода опять выдалась хорошая. Было тепло, безоблачно.
Попов конечно же не покинул «поля боя» – Коломяжского ипподрома – и вновь вступил в поединок с Христиансом на продолжительность полета без спуска. Для остальных участников тот и другой были вне зоны досягаемости.
Борьба разгорелась упорнейшая. Да и приз, ожидавший победителя, выглядел весьма внушительно – шесть с половиной тысяч рублей.
