Флигель более чем сам дом, походил на основное строение. Два стройных трехэтажных крыла смотрели друг на друга, соединяясь наподобие буквы «п», небольшой в два окна, перемычкой. Она же и служила продолжением дома, выходящего фасадом на шумную Садовую улицу. С другой стороны бежала тихая Канонерская. А здесь П-образный флигель образовывал собственный дворик внутри большого пустоватого двора с молодым платаном и стайкой лип, здесь шум улицы почти не слышался. Свежеоштукатуренный флигель выглядел нарядно и солидно, он не пережил еще ни одной зимы. У дверей ни швейцара, ни дворника, и сама дверь в парадную несколько подкачала, а лестница казалась слишком мрачной и узкой, так что девушки поднимались одна за другой. Люба шла впереди, и Катерина на кратком протяжении двух пролетов видела перед собой широкие щиколотки двоюродной сестры, обтянутые белыми кружевными чулками. Чуть более короткая, чем требовалось, шелковая юбка шуршала по чугунным прутам ограждения.
— Но все-таки, почему так дешево? — Люба поднимала короткие бровки и тут же хмурилась, гремела в замке незнакомым ключом. Катерина ни за что не поможет, дала ключ — справляйся сама.
— Я же тебе объясняла: дом без фундамента, стоит почти на земле. А нам нужен как раз полуподвал и квартира над ним. За зиму нижние этажи отсыреют, штукатурка, может и не осыплется, но к весне вид будет совсем не тот. Весной встало бы еще дешевле, потому хозяин и поторопился.
— Ох, Катерина, как ты успеваешь во всем разобраться? Неужели, тебе интересны строительные вопросы?
Катерина засмеялась: — Строительные вопросы, ну и выражение, или поэтессам положено так изъясняться?
Люба, наконец, справилась с ключами и открыла дверь. Девушки вошли в темную прихожую, совсем уж тесную, и поспешили вглубь квартиры. На этот раз первой Катерина, Катерина Павловна. А Люба всегда Люба или Любаша, но никак не Любовь Васильевна, хоть они и одногодки.
Невысокая изящная Катерина выглядит старше и гораздо больше похожа на поэтессу, нежели сестра. Темные шоколадные глаза, и веки тоже темные, слегка припухшие, пышные рыжеватые волосы тщательно завиты и уложены, словно над ними не один час колдовал дорогой парикмахер, но это не так, Катя всегда причесывается сама. Модная бархатная ротонда распахнулась, под ней платье из тонкой шерсти, строгое, отлично сшитое, ботиночки высокие, щегольские — не увидишь, какие чулки носит хозяйка, но уж явно не такие, как Люба, вкус не позволит. Вот только рот подкачал, рот у Катерины крупный чувственный, жадный рот с крупными крепкими зубами, белыми, как алебастр. У Любаши тоже большой рот, это у них семейное, но вялый, бледный, с опущенными уголками, посмотришь на такой, и сразу поймешь, что его владелица надежно несчастлива, и скорей всего, не от судьбы, а по собственной приверженности к несчастью. Непонятно, как в таком случае сказать: Люба была несчастлива всю свою жизнь, или жила, когда была несчастна. Поэтесса, какой с нее спрос, ей положено.
— Это кухня, — быстро говорила Катя, — здесь есть раковина. Тесно, да, но мы не собираемся готовить в этой квартире, так, чаю попить. Большая комната — под кабинет и лабораторию, мы называем ее лабораторией, кабинеты-то у всех есть. — Катин голос зазвучал из другого конца квартиры: — Тут бумаги, а вот этот шкаф с образцами и реактивами не трогай. Сама красильня внизу, в полуподвале. Склад нам не нужен, мы используем склады Петра Александровича.
Люба не поспевала за энергичной сестрой. Подошла к окну кухни, сквозь кисейную занавеску хорошо видны окна напротив, там пусто, жильцы еще не вселились. Слишком близко два крыла друг к другу, если соседи попадутся любопытные, станут наблюдать, подглядывать за Любой…
— Катюша, а гардины, — нерешительно спросила Люба.
— Зачем на кухне гардины? Ты бы лучше посмотрела, что где лежит, такую спиртовку сумеешь разжечь? Пойдем в комнату, скорее. — Катерине всегда требовалось скорее.
Кухню Любаша не запомнила, слишком волновалась. Рассеянно оглядела лабораторию-кабинет: между окон большой обтянутый сукном письменный стол с выдвижными ящиками, слева еще стол, лабораторный, с пробирками, тиглями, разнообразной химической посудой. Ближе к дверям кожаный диван, несколько деревянных кресел с высокими резными спинками. Справа шкафы, их стеклянные дверцы вспыхнули от усталого ноябрьского солнца, наконец-то добравшегося сюда, переползшего холодным лучом по стене, украшенной тремя невыразительными офортами. Катерина проследила за движением солнечного луча без всякого сочувствия, но сочла нужным — не оправдаться, нет, объяснить:
— Не хочу вкладывать деньги в обстановку. Так, самое необходимое. Нам работать здесь, в первую очередь. Вторая комната веселее выглядит, уютнее. А на первом этаже солнца вовсе не бывает.
