Не такой уж и светлой была сейчас луна, но насчет красного Поля Сгон был прав: появиться рядом с ним любому живому существу – верная гибель. Потому и холм этот считался запретным, хотя молодежь, случалось, бегала – уж больно место было красивое, да и цветов там росло немало – девчонкам на венки, на букеты.
Никто и никогда толком не мог объяснить, каким образом возникли Поля Смерти – некие желеобразные сгустки непонятной энергии саженей десять, а бывало и больше, в диаметре, способные передвигаться, охотиться, заманивать жертву и менять свойства попавших в них вещей. Людей они просто жрали, без вариантов – по крайней мере, так, стращая, говорили волхвы. Были белые Поля, были красные… Одно такое, Красное, как раз и обреталось где-то там, на холме.
Да, Сгон прав – наверное, это блестит Поле. Какой же дурень станет жечь там костер? Даже самый тупой дикарь – и то побоится.
Снизу вдруг донесся стук. Совсем обычный, будто кто-то взял и постучался в ворота. Словно с соседней башни за солью пришли, этак по-дружески, запросто.
Караульные с осторожностью посмотрели вниз, и конечно, никого не заметили – темно, до рассвета оставалось часа три, а то и больше.
– Может, горящую тряпицу бросить? – шепотом предложил Ратибор. – Увидим тогда, кто.
Сгон усмехнулся:
– Так лучше тогда просто взять и спросить.
Сказав так, он тут же крикнул во тьму:
– Эй, кто здесь?
Ответом была тишина, и не было слышно ничего подозрительного: никто у подножия башни не шастал, не рычал, когтями ворота не царапал. Но кто-то же постучал! Ведь не может так быть, чтоб всем троим показалось!
Минут пять караульщики молча прислушивались, и, когда совсем уже было решили, что показалось, снова послышалось тихое – тук-тук.
– Может, ветер? – неуверенно предположил Легоша.
Ратибор тихонько засмеялся:
– Ага, ветер. С руками, с ногами…
– Да кто там? – снова рассерженно крикнул старшой.
Он явно нервничал, и можно было понять – почему: старший в карауле должен был принимать решение – ударить ли в колокол, разбудить ли все башни. Стоила ли ситуация того? За ложную тревогу тоже по голове не поглядят, да и насмешек потом не оберешься, а воевода Твердислав триста раз подумает – назначать ли старшим столь нервного и неуверенного в себе ратника.
– Откройте, – снизу, от ворот, донесся вдруг слабый тонкий голос. – Пустите меня… Пожалуйста, пустите… я очень замерз.
– А ты кто вообще-то? – гаркнул Сгон. – Откуда взялся и как сюда пришел?
– Я – Колко, отец мой торговец, маркитант. На нас напали нео, ограбили, убили… я бежал… и вот. Идти больше не могу – помогите!
Снизу донесся жалобный плач.
– Пацан, – Ратибор покачал головой. – Судя по голосу – малолетка. Маркитант, говорит… И как только в трясине не сгинул? Ой, не нравится мне все это!
– И мне не нравится, – поддержал приятеля увалень. – Это что же он – больше двадцати верст прошел? Да еще болотами?
– В колокол бить предлагаете? – старшой сглотнул слюну. – А коли и правда – пацан?
Все мысли Сгона сейчас читались Ратом запросто: старший караульщик просто боялся насмешек, вот и осторожничал, сомневался. С другой стороны – и правильно – мало ли что? По «наставлению» караульной службы вообще не полагалось никому постороннему ворота открывать, а уж утром разводящий решил бы.
Вспомнив, Сгон просиял лицом, не хуже уныло блестевшего над Маринкиной башнею месяца: вот, оказывается, бывает и от «наставления» польза.
Свесившись с башни, десятник громко прокричал:
– До рассвета жди. Там посмотрим.
Вновь послышались рыдания…
– Мне б попить… ну, пожалуйста… помру ведь…
– Может, флягу ему бросить? – Легоша потянулся к поясу.
– Не жалко фляги? – тут же хмыкнул Сгон.
– Жалко. Так и парня этого жалко.
– Ну… тогда на веревке баклажку спусти…
И то дело.
Связав тоненькую бечевку из валявшихся в углу обрывков (ими обычно перевязывали пучки стрел), Легоша опустил вниз личную фляжку с водой, просунув ее через ограждавшую всю караульную (или колокольную) площадку надежную кованую решетку. Дождался, когда неведомый отрок напьется и потянул веревку обратно… только…
Никто даже понять толком ничего не успел.
Вместо фляжки на конце бечевы оказалась вдруг бурая болотная гадюка! Отвратительная ядовитая тварь, блестящая кожа которой сверкнула рыжим огнем в свете горящей внизу, в каморке отдыхающей смены, свечки.
Не эта б оставленная – забытая – свечка, так и не увидели бы гадину, не сообразили.
– Змея!!! – истошно закричав, Легоша бросил гадюку на пол и тотчас же раздавил ее сапожищем.
– Будите всех! – бросившись к колоколу, быстро распорядился Сгон.
Басовитый колокольный гул разбудил все башни – от Пятницких ворот до Маринкиной. За зубцами, в бойницах, вспыхнули факелы, на боевых площадках забегали воины…
– О, Великий Био! Это еще что?
Бросив колокольные веревки, Сгон посмотрел в ночь… вдруг взорвавшуюся сотней огней. Они были внизу и у Пятницкой башни – многочисленные бегающие светлячки, – факелы в мощных волосатых лапах.
– Дикари! Нео!
