Зажурчала под веслами вода. Три челна начали поспешно удаляться. Спустя несколько минут они скрылись за шапками кустарников. Когуты остались одни.
– Ты, брат, гляжу я, горя-ячий, – сказал Андрей.
– Бывает.
– А почему ты не сказал, что это Алесь плеть из рук Кроера вырвал?
– Повредило б. Корчак заносчивый. До сих пор всем говорит, что выжил после смертных побоев Кроера только благодаря своей выносливости. И вдруг нa тебе, панская милость!
Кондрат засмеялся:
– И так слово выдрали… Поплывем навстречу, что ли?
Вместо ответа Андрей резко повернул челн. Кондрата сильно качнуло, но он успел сесть.
– Сдурел? Ты что?!
– Просто хотел поглядеть, как ты пляснешься в воду.
Челн медленно плыл посреди редких дубов. Слепящее солнце с высоты глядело в воду.
– Кондрат, – тихо сказал Андрей, – зачем ты это сделал… с Раубичами?
– Ты у церкви на Галинку глядел, – подкусил Кондрат, – и лица Алеся потом, в корчме, не видел… Ненавижу я это подлое племя, что они с ним сделали… Не имеет права никто так поступать и на милость надеяться. Оплевали, а потом… та… на пасху.
– Она мне казалась хорошей девкой.
– Мне тоже… казалась.
– Он простил.
Кондрат вспыхнул:
– Ну, знаешь!… Молчит пан бог, да не молчат люди.
– Тс-с… – сказал Андрей.
Показался челн с Алесем и Кирдуном.
– Гей! – крикнул Алесь. – Видите? – И, напрягшись, приподнял из челна большого лиловатого сома; голова рыбины была на уровне груди Алеся, а хвост изгибался на дне челна. – Атаман, – сказал Алесь.
– Тиной будет пахнуть, – заметил Андрей.
– Вымочим, – сказал Алесь. – Вот атаман – так атаман.
– Что-то ты, Кирдун, все время из хаты убегаешь? – подкусил Халимона Кондрат. – Что, жена не греет?
Кирдун с доброй, мягкой улыбкой пожал плечами.
– Да что… Здесь живешь как вольный казак. Плывешь себе, солнце вокруг. А дома… Бабы эти. Жалко их бить, слабые… Ругаться – себе дороже. Но и хвалить не за что. – И ляпнул: – Женщины эти – ну их к дьяволу! Вот и панич Алесь со мной согласен.
Андрей заморгал глазами.
Кондрат, словно только теперь заметил сома, торопливо заговорил:
– Правда твоя, Алесь, сом-атаман… Сколько лет ему может быть?
– А черт его знает. Много
Челны скользили рядом по течению, среди зеленых деревьев.
– С рыбами этими беда, – заливался Кондрат. – С большими. Деда Бельского знаешь, Алесь?
– Ну, заику?
– Ага. И у порток штанины разноцветные. Плыву однажды, а он большущую щуку поймал. И нанизывает ее на прутик, хочет к лозовому кусту в воде привязать, чтоб жила. И так ла-асково говорит: "Р-р-рябуша м-моя, р-ряб-уша, завтра евреям тебя продам". А та вдруг бултых! И ушла. Так Бельский как завелся: "А туды т-т-т-т…" И так до самого Суходола.
Челны выплыли на синий простор. Ровный на многие версты, стремительный и спокойный, Днепр мчал к далекому морю и весь сверкал под золотым солнцем.
Жизнь текла спокойно, но ничего не обещала. И потому Алесь обрадовался, получив "с верной оказией" письмо от Кастуся. Его письма всегда будоражили мысль, волновали.
Кастусь писал:
"Все в мире течет быстро. Мне казалось, недавно писал тебе. А минуло почти семь месяцев. Не оправдываюсь. Закрутился я здесь. Да и ты, видимо, потому что ответил на одной странице… Что у тебя? Паненка Михалина?… И, наверно, уже и свадьба скоро?
В октябре я стал студентом императорского Санкт-Петербургского университета, а спустя одиннадцать дней меня освободили от оплаты за учебу. Видал ты? Чудеса! Во всяком случае, спасибо им. Могу жить… Я вообще "счастья баловень безродный". Получил урок, который дает около трехсот рублей в год. Можно было бы жить. И все же я, наверно, отдам предпочтение голоду, потому что не хочу бывать в этом доме… Представь себе существо наподобие вашего господина Мусатова, только разбогатевшего и с кое-какими титулами. Это страшно – человек без убеждений, то есть с теми "убеждениями", каких сегодня придерживается Государственный совет. И сына, неплохого мальчика, успел испортить и развратить. Иногда хозяин приходит, садится в рекреационной и часами доказывает, что наш край православный и что я, например, католик ошибочно. Пусть даже так. Я знаю, что и предки Мицкевича были православными, но во всех этих рассуждениях столько сытого свинства, они вызывают такое отвращение, что я в сектанты пошел бы, шамана слушал бы – только не его. Потому что тех преследуют, а за этим тупая сила, которая спорит только для хорошей работы желудка и вообще считает за лучшее душить.
Алесь, я знаю, это глупость – отказываться от возможности не жить в нужде. Скажут: "Ведет себя как ребенок, дурак. Ну, послушай какой-то час, зато остальное время живи как хочешь". Но это не блажь. Я не могу уступать даже в мелочах. Мне кажется, если я стерплю, если я сделаю вид, что не слышу, я стерплю и большее, не услышу, когда народ начнет вопить от боли. Стерплю, когда будут плевать на меня и на него. Каждый подлец когда-нибудь делал первый шаг к подлости.
Я не хочу его делать. Я не уступлю ни на йоту. Меня не затем родили.
И потом – мы и так слишком терпеливы, и так идем на компромиссы, да еще каждый из них объясняем необходимостью. Я не хочу.
