– Попроси прощения. Ты не думай, это не страшно. Наоборот, сладко и легко, ясочка ты моя. Ничего ж не зробишь, доля наша такая. Я и то иногда Михалку просила: "Побей же ты меня, миленький, может, я тогда меньше тебя, змея, любить буду".
И под эти путаные успокаивающие слова Майка заплакала. Впервые за восемь месяцев.
– Ничего… ничего не поделаешь, Тэкля, поздно.
– Из гроба только поздно… Ты просто отдай себя на его милость… под его защиту. Ты иди. Прими, если пришел человек. Поговори, ничего не сделается.
Держась слишком прямо, она вышла на террасу и увидела у балюстрады высокую женщину в золотистом платье.
Глаза невольно отметили стройность фигуры, простую элегантность одежды, шляпку из тонкой золотистой соломки.
Лицо гостьи скрывала темная, с мушками, очень густая вуаль.
– Извините, я заставила вас ожидать, – по-французски сказала Майка.
Гостья ответила тоже по-французски. И хотя ошибок в произношении не было, чрезмерная правильность речи лучше ошибок говорила о скованности говорившего.
– Что вы, – сказала гостья. – Я просто не обратила внимания. Засмотрелась на эту красоту.
Терраса висела над крутым обрывом. Внизу был склон с деревьями и озеро. Слева – две белоснежные колокольни. Еще дальше – лента Днепра, а за ней желтые от жита пригорки. Далеко-далеко.
Какую-то тревогу вызывала в Майке эта женщина. Она не видела пока ее лица, но тревога возрастала.
Они сидели друг против друга и молчали. Долго. Гостья, казалось, слушала. И не просто слушала, а заслушалась.
Из-за крон деревьев, из-за Днепра, тонко-тонко, высоко-высоко звучала "Жатва". Словно по стеклу серебряным молоточком, словно в тонкую стеклянную посуду, на границе слышимости звенели голоса. А может, это звенела дрожащая стеклянная дымка расплавленного воздуха над нивами?
Закурыўся дробненькі дожджык
Па чысценькім полі, закурыўся.
Зажурыўся мой татуленька у доме,
Па мне, маладзенькай, зажурыўся.
С извечной песенной тоской, с перепадами и взлетами, когда кажется, что вот сейчас человек весь до последнего выльется в песню, звенели голоса.
Это не была жалоба. Это пела сама земля.
Не курыся, дробненькі дожджык,
На чысценькім полі, не курыся.
Не журыся, мой татуленька, ў доме,
Па мне, маладзенькай, не журыся.
Майка вдруг увидела, что глаза незнакомки, огромные, как озера, смотрят сквозь вуаль уже на нее и сквозь нее, не разглядывают, а просто видят насквозь.
А в стеклянных далях, словно в небе, звенели, пели голоса:
Не ты мне даў долечку ліхую,
Ліхое замужжа, не ты мне даў.
Бог жа мне даў долечку ліхую,
Ліхое замужжа, бог жа мне даў.
– Чуете? – спросила вдруг женщина.
Майка вздрогнула. Потому что неизвестная сказала это по-мужицки. Естественно, словно иначе и быть не могло, напевным приднепровским говором, который еще больше оттеняло какое-то удивительное, немного детское произношение.
"Алесь говорил всегда по-мужицки. С женщинами и мужчинами, на поле и в собрании. И потому все те, кто употреблял мужицкий язык там, где его не принято было употреблять, имели причастность и к нему".
– Слышите? Женская доля. Одинаковая и у госпожи, и у крепостной.
Майка ответила тоже по-мужицки – приняла вызов:
– Это что, обо всех женщинах или только обо мне?
Женщина улыбнулась.
– Все равно. – Пластичным жестом женщина приподняла и закрепила на шляпке вуаль. – Я бывшая крепостная актриса пана Вежи – Гелена, а по новой фамилии Корицкая.
Михалина узнала ее… Так… что же случилось?
Майкины глаза пробежали по всей фигуре актрисы – с головы до ног. "Ложь, – невольно подумала Михалина. – То, что говорили о них, тоже была ложь. Кто-то сказал подлость, совершил подлость, а я пошла у него не поводу".
Словно поняв ее, Гелена улыбнулась. Улыбка была такой, что Майка поняла: только снисходительностью и мягкостью этой женщины можно объяснить сам факт ее прихода. Она делала одолжение, и никто другой не посмел бы сделать одолжение ей.
Михалина смотрела во все глаза.
Солнце на лице. Вьющиеся на террасе граммофончики вьюнков бросают на платье и лицо сиреневые и розовые отражения. Огромные глаза.
А плечи тонкие, но, сразу видно, выдержат все.
Необычная, пугающая красота. Захочет – отнимет.
И, словно только в желании этой женщины было дело, девушка вся нахохлилась, как перепелка, защищающая гнездо.
Она не знала, что Гелена примерно на это и рассчитывала, когда ехала сюда, и потому удивилась, увидев на ее устах улыбку.
Корицкая тоже оценивала собеседницу от пепельных волос, настороженной улыбки до острого носка туфельки, что виднелся из-под платья. И оценила: "Красивая. Даже слишком красивая и женственная. Оботрется немного, избавившись от строптивости, – будет женщиной. – Значит, вот кого… Что ж, разве она лучше меня?…"
Нет. Не лучше. Просто другая. И вот такую, другую, он и полюбил.
На миг в ее сердце пробудилась ревнивая женская злость, но она сразу подавила ее.
Просто по сравнению с тем, на что она, Гелена, решилась, этот маленький воробышек ничего не значил. Алесь, конечно, будет любить ее. И только. А ее, Гелену, о н н е з а б у д е т.
От воробышка ничего не зависело, и потому с ним надо быть доброжелательной.
Гелена улыбнулась.
