– Начинаем обсуждать последнюю сегодняшнюю проблему. Проблему о нациях так называемых окраин. Вопрос этот можно сформулировать так: "Свобода окраинам. Самоопределение их народам". Он обсуждается строго секретно, и потому члены рады не должны дискутировать его среди других, чтоб заблаговременно не вызвать распри. Собственно говоря, введение нашего решения в действие осуществится лишь во время восстания и после его победы.
– Так зачем обсуждать? – спросил Звеждовский.
– Вопрос ставят товарищи с окраин, – объяснил Зигмунт. – Чтоб знать заранее, на каких условиях они будут бороться бок о бок с нами.
– На форпосте восстания, – уточнил Верига. – Ибо кто первый и нарвется на свинец, так это мы.
– Какие условия? – спросил Ямонт.
– Полная свобода белорусам и литовцам самим решать свою судьбу, – произнес Алесь.
– Федерация? – поинтересовался Домбровский.
– Возможно.
– Независимость? – уточнил Падлевский.
– Народы решат это сами.
– Какие народы? – словно не понимая, спросил Авейде.
– Гражданин глухой? – в свою очередь спросил Фелька. – Белорусы и литовцы. Две нации, которые живут на земле…
– Какая белорусская нация? – Ямонт прикидывался неосведомленным.
– Никогда не слышал? – спросил Алесь.
– Почему? Я слыхал и о белорусах, и о литовцах, но всегда считал их ветвями польского племени.
– Ты б поспорил об этом с уважаемым господином покойным Уваровым, – иронически заметил Виктор. – А мы тем временем занимались бы своим делом. Нам ваш бред некогда слушать.
Аккуратные, длинные пальцы Виктора достали из кармана небольшую неяркую книжку в бумажной обложке.
– Я всегда считал, что это диалект неграмотных, – сказал Ямонт.
В тот же миг книжка шлепнулась ему на колени.
– Диалект неграмотных! – воскликнул Виктор. – На, понюхай, это "Дудар белорусский" Дунина-Марцинкевича…
– Не вижу в этом особенной опасности.
– А цензор видит. Весной запретил поэму "Халимон на коронации".
– Это еще не доказательство. – Ямонт бросил книгу на софу. – Один поэт – это не нация.
– Во всяком случае, рано еще говорить о какой-то обособленности, – сказал Звеждовский. – И, я полагаю, поскольку начало вашему племени положено издавна, есть в вашем характере какой-то изъян. Ничего не сделать за семьсот лет – это надо уметь. А если неспособны – подчиняйтесь.
Алесь испугался, увидев лицо Виктора. На запавших щеках пятнами нездоровый румянец, дрожат губы, горят из-под черных бровей синие с золотыми искрами глаза.
…В следующую минуту старший Калиновский набросился на оппонентов.
Дрожали губы, подступал откуда-то из горла кашель, мягкие глаза неистово пылали. Нельзя было не засмотреться на него в этот миг.
– А Кирилл Туровский? А предания? А то, что наша печатная Библия появилась раньше, чем у многих в Европе? А то, что законы Статута Литовского сложили мы? А то, что Польша сто лет судилась законами, написанными на нашем языке, а когда перевела их, то оставила все наши термины и отсылала тех, кто не понимает их, к белорусскому оригиналу? А то, что рукопись границ между Польшей и Литвой, которую исследователи считают польской, написана на белорусском языке? А то, что триста лет языком княжества был белорусский язык?…
– В Статуте сказано не так…
– Знаю. Четвертый раздел, первая статья Статута. А какие это, вы считаете, слова: "пісар маець", "лiтарам", "позвы", "не iншым языком i словы"?
– Русские слова, – ответил Ямонт.
– Поздравляю, – сыронизировал Валерий.
– С чем?
– С благоприобретенной глупостью, – ответил Домбровский.
– А что это? – улыбнулся Виктор. – "Заказала яму пад горлам, абы таго не казаць", "Беглі есмо да двара на конех", "На урадзе кгродскім пінскім жалаваў, апавядаў і протэставаў се земляны павету Пінскага… [134]" Три предложения – три столетия. Три предложения – три местности. А язык один. Что еще надо? А Будный? А древняя иконопись? Алесь, Юзеф твоей диссертации не слушал. Ткни его носом… Предки думали не так.
– Откуда вы знаете, как они думали? – спросил Людвик.
– Вам никогда не приходилось перерисовывать факсимиле? – спросил Виктор. – Однако что я, вы – офицер, ваше ремесло – война. А жаль… Иногда в старой рукописи попадается неразборчивое место. Для издания его нужно точно скопировать. И вот водишь рукой, повторяя линии, и вдруг ловишь себя на мысли, что все, все понимаешь. Потому что твоя рука повторяет движения руки человека, который жил за триста лет до тебя. Так и с мыслью предка, за которой следишь, читая старую рукопись.
– Интересно, – с неожиданной серьезностью сказал Бобровский.
