– Пускай они мне с двумя дипломами соли на хвост насыплют, – ответил Алесь. – Что же, по-твоему, позволить ему и дальше отравлять мозги и доносить? А так его убрали. Да и из хлопцев теперь никто такому бреду не поверит.
– Хорошо, что Гриму не выдали.
– Попустительствовать Рунину было нельзя. Стерпели б это – стерпели б и большее.
Кастусь покусывал губы и вдруг захохотал.
– Дураки вы… Дураки, но молодцы… Кашу – моноклем.
Второй удар колокола разорвал холодный воздух.
– И в самом деле ничего не произошло, – говорил дальше Кастусь. – Выперли эту сволочь, посмеялись. Дипломы – у тебя. Я это, собственно говоря, потому, что скучно мне будет. Но ничего. Может, это и к лучшему. Нужно работать на местах. Многие хлопцы даже оставили университет, идут волостными писарями… Работай и ты, брат. Надеемся.
– Буду, – искренне ответил Алесь.
Из вагона вылез мрачный Кирдун.
– Время прощаться, панич.
– Как, Халимон, едешь, значит?
– Еду, – буркнул Кирдун. – Кто вас теперь кормить будет? Мне-то ничего, а панич вот третьего университета не кончил. Говорил ему, не связывайся. С орех того добра – на три дня запаху. А все вы. Вы панича сбиваете.
– Брось, – сказал Кастусь. – Обнимемся, что ли?
Кирдун вытер глаза.
– Да что мне, самому вас не жаль? Молодые такие, а без жизни живете…
– Увидимся, сказал Алесь.
– Увидимся. В деле.
Паровоз дышал паром на низкое солнце, и оно, попадая в седые клубы, меняло цвет. Делалось ядовито-зеленым.
Старый Вежа встретил внука холодновато.
– Отучился? Ясно. Как говорят, с прэндким поврутэм [137].
– Выгнали, – сказал внук. – Ну и сволочи!
Дед притворился удивленным, Даже головой покачал, словно удивляясь наивности и неосведомленности внука. Начал терпеливо объяснять:
– Мы нация большая, и мелкие сволочи нам в государстве совсем без надобности.
Кирдун, который вместе с Алесем получал взбучку – "зачем допустил? " – вдруг начал ворчать. Осмелел в Петербурге, слушая беседы Алесевой компании.
– Хватит уже ему учиться. И так умнее всех.
– И меня?
– А неужели ж?… – сказал Кирдун и осекся. – Не так молвил, извините.
– Нет, ты говори. Говори, если начал
Кирдун, как большинство простых людей, не мог выносить нотаций и истязания словами.
– Учил много… Много писал… Много читал…
– Инте-ресно, – сказал дед. – И что, хотелось бы знать, вычитал? А, Халимон?
Раньше Кирдун, неверно, начал бы просить, чтоб отпустили душу на покаяние. А тут не выдержал:
– Вычитал про народы и про равенство людей.
– Ну-у? Не мож-жет этого быть!
– "Кишкой последнего попа – последнего царя… задушим", – вдруг вспомнил Кирдун. – Я ему, княже, говорил: "Не стоит, панич, так громко. Думайте себе потихоньку, пока до кишок не дошло".
– Еще?
– "Отчизну, веру верни нам, просим", – надеясь лишь на заступничество Алеся, бубнил Халява.
– Гляди ты! Еще?
Теперь Кирдун шпарил отрывок из Краледворской рукописи. Шпарил на искаженном до последнего чешском языке. У деда полезли глаза на лоб.
– Ясно, – сказал. – Ясно, чему вы там учились.
Алесь попытался было заступиться.
– Я не с тобой говорю, – сказал дед. – Ну, Халимон, а цель… цель вашего с паничем ученья какая?
– Народ, – сказал Кирдун. – "Пойте гимн народу…", "Эй, не тужи, день счастья идет, народ твой нить золотую прядет. Свивайте веревку, беда, печаль, петли для врага никогда не жаль".
– Ого! – воскликнул с иронией дед. – Ты, Кирдун, чешское, чешское что-нибудь еще нам такое! Очень уж хорошо у тебя получается. Полиглот!
Кирдун дерзко и смело смотрел в глаза пану Даниле.
– Почитай, Кирдун, – с неожиданной злостью сказал Алесь. – По-чешски. Давай "Пророчество".
Кирдун выпрямился.
– "Вижу я зарево, тени сражений, острый клинок окровавит твой рот. Познаешь ты беды и мрак запустений, но духом не падай, мой гордый народ!".
– Хватит, сказал Алесь. – Дед, вы никогда не обижали простого человека. Но то, что вы делаете, это панство.
И тут Халимон неожиданно напустился на Алеся:
– Молчали б, панич. Ругань не в торбе носить… Да и какое тут панство?! Если бы это пан дед на меня одного. А он что, с вами иначе разговаривает? С губернатором? Деду восемь десятков да семь годков, вам двадцать…
Алесь развел руками.
Вежа прикрыл рот ладонью.
– Брось петь, – все еще с иронией сказал он. – Знаем мы, что это такое.
Отступить он не мог. Но Халимон и Алесь понимали, что это ворчание и есть отступление.
– На-род, – сказал Вежа. – Осенью возле розария пахал землю дед Тхор. Разворачивал соху, да и повалился из борозды прямо в розы. Глебовна ему: "Что ж ты робишь, перечница старая? Это ж цветы!" А он: "Цветы развели. Цве-ты! Г… это, а не цветы. Всю с… поколол!" Вот тебе и твой народ. Вот тебе и тема для очередного дифирамба – "Розы и Тхор".
Никто не знал, что Вежа тайно выписывал все те книги, которые читал внук в Петербурге.
